Часть 30

Драко сохраняет ледяное спокойствие. Но лишь в уголках глаз проскальзывает тень чего‑то неуловимого: это твёрдое, безмолвное признание реальности. Он не отводит взгляда от Блейза, словно давая понять: да, это правда, и он не намерен скрывать это. Гермиона на мгновение замирает в проёме. Её поза сдержанная, но в ней чувствуется лёгкое напряжение, будто она взвешивает каждое движение, каждый взгляд. Она смотрит на них обоих несколько долгих секунд. Затем, не говоря ни слова, делает шаг назад, исчезая в глубине дома. Объяснить Блейзу всё — это задача не из лёгких. Драко понимает это. Нужно выстроить рассказ так, чтобы дать достаточно информации, но не раскрыть лишнего. Чтобы ответить на вопросы, но не выдать секретов. Чтобы показать реальность, но пока оставить за кадром самое важное. Он начинает неторопливо, подбирая слова с холодной точностью. Рассказывает суть, но пока упускает главное. Не говорит о сговоре с Гермионой. Не упоминает их тайный план по уничтожению Лорда — замысел, который они вынашивали в полумраке ночных разговоров. Не раскрывает, что между ними уже не просто союз, не просто вынужденная близость, а нечто большее, что пока не имеет названия, но уже меняет их обоих. Этого знать Блейзу необязательно. Драко следит за реакцией друга. Видит, как в глазах Блейза мелькают вопросы, как тот пытается сложить воедино обрывки информации, как ищет скрытые смыслы. Но Драко держит нить разговора, не позволяя углубиться туда, куда не следует. Он даёт достаточно, чтобы Блейз понял: мир уже не тот, что прежде. Но не даёт всего, чтобы сохранить то, что должно остаться тайной. Блейз знал о его влюблённости. Он догадывался ещё тогда, в Хогвартсе, когда Драко слишком остро реагировал на Грейнджер: на её ответы, на поднятую руку, на этот упрямый взгляд, полный уверенности. Другие видели лишь вражду, привычное противостояние чистокровного сноба и грязнокровки. Но не Блейз. Он знает Малфоя лучше всех, знает, как тот прячет чувства за ледяной маской, и потому первым понимает, что за этой колючестью скрывается не ненависть. Сейчас, спустя годы, он снова видит тот же блеск в глазах друга: опасно знакомый, слишком живой. Он подходит ближе и, понижая голос, спрашивает почти шёпотом: — Между вами что-то есть, да? Малфой тяжело выдыхает, опускает взгляд. — Блейз… — произносит он с тихим, но отчётливым предупреждением. Забини поднимает ладони, будто сдаваясь, и усмехается уголком губ: — Понял. Не спрашиваю.

***

Появление Блейза сбивает Драко с толку. Не вовремя, совсем не вовремя. Он мгновенно принимает решение, не позволяя себе ни секунды колебаний и отправляет его на задание в безопасное место, подальше от активных сражений. Когда Блейз уходит, Драко на мгновение закрывает глаза. Слишком рискованно. Лорд может заподозрить неладное. Но иного выхода не было. Он не мог допустить, чтобы Блейз оказался в эпицентре грядущих событий. Поздним вечером, едва переступив порог дома, Драко чувствует, как напряжение дня сковывает плечи. Он едва успевает снять мантию, когда замечает её. Гермиона сидит за кухонным столом, в полумраке освещённая лишь слабым светом свечи. Её силуэт чёткий, почти нереальный в этой тишине. Она поднимает глаза, и их взгляды встречаются. Драко делает шаг вперёд, затем ещё один, к полке с алкоголем. Молчание тянется, но оно не тяготит: скорее заполняет пространство чем‑то важным, почти осязаемым. Наконец, Гермиона тихо спрашивает: — Всё в порядке? Её голос звучит мягко, но настойчиво. Она не требует ответа, но и не позволяет уйти от него. Драко опускает взгляд на свои руки, будто ищет там следы прошедшего дня. Затем поднимает глаза и говорит: — Теперь — да. Гермиона начинает говорить, едва разомкнув губы: — Забини он… Но тут же замирает. Взгляд Драко: короткий, острый, почти предостерегающий — говорит ей больше, чем любые слова. В его глазах читается не гнев, а нечто иное: напряжённая, почти болезненная осторожность. Она понимает, что сейчас не время, не место, не тот разговор. Гермиона замолкает. Лишь едва заметно сжимает пальцы на краю стола, будто удерживая внутри невысказанные вопросы. Драко коротко вздыхает. Он берёт бокал, наливает огневиски: янтарная жидкость льётся с тихим, гулким звуком. Он не смотрит на неё, но она чувствует, как в воздухе сгущается тяжесть невысказанного. — Он не должен был возвращаться, — произносит он наконец, голос ровный, но в нём слышится скрытая напряжённость. — Но он не захотел оставаться в стороне. Слова повисают между ними, тяжёлые, свинцовые. Драко поднимает бокал, не глядя на неё, и залпом выпивает содержимое. Алкоголь, кажется, не обжигает, но на мгновение сжимает черты его лица, будто подчёркивая внутреннюю борьбу. Не дожидаясь её ответа, не давая ей шанса задать следующий вопрос, он коротко бросает: — Спокойной ночи. Разворачивается и уходит к себе в комнату, оставляя за собой лишь слабый запах огневиски и тишину, густую, как туман.

***

Гермиона упорно загоняет воспоминания в самый дальний угол сознания. Каждое утро она начинает с твёрдой установки: секс с Драко был лишь мимолетным срывом, ошибкой, которую не стоит анализировать. «Ничего не изменилось, — повторяет она про себя. — Это ничего не значит». Она загружает себя делами до изнеможения: книги, записи, зелья, бесконечные списки задач. Любое свободное мгновение заполняет чем‑то существенным, чтобы не оставалось места для мыслей, которые так и норовят проскользнуть в сознание при малейшей паузе. Но чем усерднее она старается забыть, тем ярче всплывают детали. Та ночь. Полумрак комнаты. Его дыхание на её коже. Неожиданная нежность в движениях, которой она не ожидала от него. «Это был просто секс», — убеждает она себя, методично раскладывая пергаменты на столе. Но тело помнит иначе. Помнит температуру его рук, ритм прикосновений, то странное чувство защищённости, которое накрыло её в ту ночь. Вопреки всему, вопреки здравому смыслу. Отрицать становится всё труднее. Может, это и был просто секс по формальным признакам. Но почему тогда она просыпается с ощущением, будто что‑то упустила? В глубине души Грейнджер понимает: она не столько пытается забыть, сколько боится признать, что не хочет забывать...

***

Гермиона долго наблюдает за Малфоем незаметно, из‑за угла, сквозь приоткрытую дверь. Он сидит в полумраке гостиной, перед ним на низком столике стоит наполовину опустошённый бокал огневиски. Свет от одинокой свечи дрожит на его лице, выхватывая резкие черты, тень усталости под глазами, напряжённую линию скул. Он не пьёт, он думает. Просто ещё один вечер, ещё один бокал, ещё одна попытка не думать. О ней. И самое мучительное: он делает это правильно. Ни малейшего намёка на то, что между ними когда‑то было что‑то. Он не пытается заговорить. Не нарушает её пространство. И это убивает. Гермиона сжимает пальцы в кулак, чувствуя, как внутри разгорается что‑то острое, почти болезненное. Не злость, нет. Что‑то глубже. Что‑то, от чего перехватывает дыхание и тянет низ живота тугим узлом. Он слишком хорошо справляется. Слишком собран. Слишком сдержан. Слишком… далёк. Она делает шаг. Потом ещё один. Пол под ногами кажется непривычно мягким, будто она идёт по краю пропасти. Драко не оборачивается. Даже когда она садится рядом, даже когда её рука, словно сама по себе, тянется к его запястью. Прикосновение выходит лёгким, почти робким — всего лишь кончики пальцев на холодной коже. Но этого хватает. Он замирает. — Драко, — её голос звучит тише, чем она ожидает. Почти шёпотом. Он медленно поворачивает голову. В его глазах нет ни удивления, ни раздражения. Только эта проклятая, невыносимая выдержка. И что‑то ещё. Что‑то, что она не может назвать, но от чего у неё перехватывает дыхание. Её пальцы сжимаются чуть сильнее, будто пытаясь удержать то, что он так старательно отталкивает. — Ты… — она запинается, не зная, что сказать. Ты делаешь мне больно? Ты сводишь меня с ума? Ты нужен мне? Ни одно из этих слов не звучит правильно. Но её рука не отстраняется. И его не дрожит. Тишина между ними становится почти живой: тяжёлой, горячей, дышащей. И в этот момент Гермиона понимает: она больше не может притворяться, что её всё устраивает. Вместо слов девушка решает действовать. Она медленно наклоняется к Драко, тянется к его губам, но он едва заметно отстраняется, не позволяя прикосновению состояться. — Что ты делаешь? — тихо спрашивает он, вглядываясь в её карие глаза. В его голосе лишь осторожный вопрос, будто он боится поверить в то, что видит. — Хочу поцеловать тебя, — так же тихо отвечает Гермиона. Её голос дрожит едва уловимо, но она не отводит взгляда. — Ты же не хотела усложнять, — напоминает он, и в этих словах нет упрёка — только напоминание о границах, которые они оба старательно выстраивают. — А что делать, если уже всё и так усложнилось? — спрашивает она. Голос звучит почти беззащитно, но в нём сквозит упрямая решимость. Повисает тишина. Секунда. Две. Три. Каждая из них тянется бесконечно, наполненная невысказанными чувствами, нерешёнными вопросами, невыплеснутой тоской. На десятой секунде Драко поддаётся вперёд. Его рука уверенно обхватывает её шею, пальцы слегка впиваются в кожу, будто он наконец разрешает себе то, что так долго сдерживал. Губы встречаются с её губами: сначала резко, почти отчаянно, затем глубже. Целуя её без остатка. Это уже не осторожное прикосновение, не робкая попытка. Это признание. Это — капитуляция перед тем, что давно рвалось наружу. Гермиона отвечает мгновенно, словно только этого и ждала. Её руки находят его плечи, пальцы сжимают ткань рубашки, будто она боится, что он снова отстранится. Поцелуй, как выдох, как срыв плотины, как признание, которого оба избегали слишком долго... Драко позволяет ей расстегнуть пуговицы на своей рубашке: одну за другой, медленно, под ритм их прерывистого дыхания. Его губы не отрываются от её кожи: он ласкает её губы, затем скользит поцелуями по линии подбородка, вниз по шее, оставляя за собой след тепла, почти ожога. Гермиона стягивает с него рубашку, и та бесшумно падает на пол. На мгновение она замирает: её взгляд приковывает чёрная метка на его предплечье. Как уродливый шрам. Как клеймо. Как немое напоминание о том, что между ними всегда будет пропасть, какой бы близости они ни достигли в эти мгновения. Символ тьмы, вплетённый в его судьбу, пульсирует в тусклом свете, будто живое существо, наблюдающее за ними. Гермиона задерживает дыхание. Её пальцы, только что такие решительные, теперь едва заметно дрожат. Глаза не могут оторваться от этого знака — не из страха, а из горького осознания: метка навсегда часть его, как тень, которая не исчезнет. Драко замечает её взгляд. Его рука мягко, но твёрдо берёт её за запястье, отвлекая от мрачного символа. Он не оправдывается, не пытается скрыть метку: просто смотрит ей в глаза. — Ты ненавидишь меня, — произносит он. Это не вопрос. В его голосе не обвинение, а горькая уверенность человека, привыкшего к осуждению. Гермиона медленно качает головой. В её глазах нет ни ненависти, ни даже тени презрения. Только что‑то глубокое, невысказанное, от чего у него перехватывает дыхание. Он обхватывает её подбородок пальцами: осторожно, почти невесомо, будто боится, что она отстранится. — Я тебя понимаю, — тихо произносит он, и в этих словах целая история боли, вины и смирения. — Ты имеешь право ненавидеть меня. Гермиона снова качает головой. В этом движении вся её решимость, вся невысказанная правда. Она сокращает последние дюймы расстояния между ними, и обнимает его за шею. Её пальцы впиваются в его кожу, будто она хочет удержать его здесь и сейчас. Навсегда. — Нет, — шепчет она, прижимаясь к нему. Она так близко, что он чувствует, как бьётся её сердце. — Я не ненавижу тебя. Драко замирает. На секунду кажется, что он не верит. Не может поверить, что кто‑то способен смотреть на него без осуждения, без страха, без отвращения. Но её руки не отпускают его. Её тело прижимается к нему, и это самое убедительное доказательство.