Часть 31

Гермиона нуждается в нём физически, почти остро. В его тепле, в тяжести его рук, в биении его сердца рядом. Это не желание, не каприз, не мимолетная слабость. Это необходимость. Как воздух, как пульс, как дыхание. Они оба долго держали дистанцию: невидимые грани, возведённые годами предубеждений, обид, страха. Грани из слов, которые не были сказаны, из взглядов, которые отводились, из прикосновений, которых избегали. Но сейчас эти грани трескаются, осыпаются, растворяются в густом вечернем воздухе. В один из таких вечеров Гермиона просто приходит в гостиную. Не говорит ни слова. Её движения порывисты, почти отчаянны. Она начинает раздеваться: сначала одна пуговица на рубашке, потом вторая, третья. Движения не плавные, не соблазняющие: они торопливые, будто она боится, что её остановят, что она сама передумает. Драко наблюдает. Сначала молча, с кажущимся спокойствием, но внутри у него всё сжимается. Он следит за тем, как ткань скользит по её плечам, как оголяется кожа, как дрожат её пальцы. В его взгляде не удивление, а понимание. Он знает: это не игра. Это срыв. Это признание, которое она не может произнести вслух. Он выдерживает всего несколько мгновений. Потом его терпение лопается. Одним резким движением он поднимается, подходит к ней, обхватывает за талию и тянет на диван. Она подаётся к нему, будто ждала этого прикосновения всю жизнь. Он нависает сверху, удерживая вес на локтях, но не придавливая её. Его глаза изучают её лицо, будто он хочет запомнить каждую черту, каждый вздох. А потом он начинает целовать её. Не медленно, не осторожно, а жадно, отчаянно, как человек, который слишком долго держал себя в узде. Его губы касаются её шеи, ключиц, плеч — везде, где только можно. Каждый поцелуй оставляет на её коже невидимый ожог, след, который горит даже после того, как его губы уходят дальше. Его руки скользят по её телу, запоминая изгибы, тепло, дрожь. Он целует её так, словно хочет стереть прошлое, словно пытается сказать о своих чувствах без слов. Его пальцы скользят по её коже, оставляя за собой след тепла, а взгляд ловит малейшие оттенки её реакции. Он спешно раздевается сам, а затем стягивает с неё трусики. Когда он резко, но плавно входит в неё, она ощущает всю накопившуюся напряжённость, всю невысказанную потребность. Его несдержанность сводит с ума: он чувствует её, изучает её пределы, подстраивается под её ритм. Её тело отвечает мгновенно: лёгкий вздох, выгнутая спина, пальцы, впивающиеся в его плечи. Она не пытается сдержать звук, и он ловит губами её первый стон, тихий, почти беззвучный, но от этого ещё более пронзительный. Он замирает на мгновение, позволяя ей привыкнуть, ощущая, как её дыхание смешивается с его. Затем снова движется плавно, но уверенно, и каждый толчок сопровождается новым звуком, который он жадно впитывает. Они меняют положение. Драко садится на диван, опираясь на спинку, его взгляд не отрывается от Гермионы. В полумраке комнаты черты его лица кажутся резче, а дыхание тяжелее. Он ждёт, не торопит, но в каждом движении читается напряжённое предвкушение. Гермиона садится верхом и её пальцы дрожат, когда она касается его плеч. Она делает глубокий вдох, словно набирается решимости, а затем медленно опускается на его член, принимая его в себя. Движение плавное, почти ритуальное. Она чувствует, как он заполняет её, как каждый миллиметр сближения отзывается внутри волной жара. Её глаза закрываются, губы приоткрываются в беззвучном вздохе. Она начинает двигаться неторопливо, растягивая каждое мгновение. Её руки упираются в его грудь. Каждое её движение, как испытание на выносливость, как попытка удержать контроль над тем, что давно вышло из‑под него. Драко не отрывает взгляда. Он видит, как дрожат её ресницы, как румянец разливается по её щекам, как её губы шепчут что‑то бессвязное. Его пальцы сжимаются на её бёдрах, но он не направляет её: лишь поддерживает, позволяя ей самой задавать ритм. Она двигается всё медленнее, будто пытается продлить это ощущение: каждую волну тепла, каждый импульс, пробегающий по телу. Её дыхание становится прерывистым, она наклоняется вперёд, упираясь лбом в его лоб. Её волосы закрывают их обоих, как завеса, отделяющая от всего мира. Драко чувствует, как она дрожит на нём: она близко к краю. Его руки скользят вверх по её спине, пальцы впиваются в кожу, будто он пытается запомнить каждую линию её тела. — Смотри на меня, — шепчет он, и его голос звучит низко, почти хрипло. Она открывает глаза: в них смесь уязвимости и страсти, и это сводит его с ума. Её движения становятся чуть резче, но всё ещё медленные, будто она не хочет отпускать это мгновение. Он ловит её губы в поцелуе: нежном, но настойчивом, и в этом поцелуе тонут её стоны, её дыхание, её невысказанные слова. Они сливаются в одно целое — два тела, два дыхания, два сердца, бьющихся в унисон. Он чувствует, как она сжимается вокруг него, как её тело отзывается на каждое движение, и это сводит с ума. Его собственные стоны: глухие, сдавленные — тонут в её шее, в её коже, в этой безумной близости. Она выгибается сильнее, её пальцы царапают его плечи, а он, не отрываясь от её губ, ускоряет темп, но не теряет контроля. Его руки поддерживают её, прижимают ближе, будто он боится, что она исчезнет, если ослабит хватку. И когда она наконец дрожит в его руках, когда её крик тонет в его поцелуе, он чувствует, как сам растворяется в этом мгновении — в ней, в её тепле, в её дыхании, ставшем его воздухом. Это становится последней каплей — он кончает следом, растворяясь в этом мгновении, в удовольствии, в ней… И ему так хочется сказать, что он любит её, но он заставляет себя промолчать. Ещё не время…

***

Драко поднимается по лестнице, шаги приглушены толстым ковром. В коридоре — полумрак, лишь узкий луч света пробивается из‑под двери спальни Гермионы. Он останавливается, на мгновение замирает, словно собираясь с духом, затем коротко стучит. — Входи, — раздаётся изнутри ровный голос Гермионы. Он открывает дверь и переступает порог. Гермиона сидит у окна, держит в руках старую книгу с пожелтевшими от времени страницами. Она поднимает взгляд, брови слегка приподняты, будто уже чувствует: то, что он скажет, ей не понравится. — Собирай вещи. Ты съезжаешь, — произносит Драко без предисловий. Его голос звучит ровно, почти отстранённо, но в глазах виден напряжённый блеск, будто он сам не до конца уверен в том, что говорит. Гермиона медленно опускает книгу. На лице проскальзывает недоумение, затем лёгкая тень раздражения. — Что? — она хмурится, взгляд скользит по его лицу, пытаясь найти хоть намёк на шутку. — Куда? — Будешь жить с Джинни, как и хотела, — отвечает он, не отводя взгляда. Слова звучат чётко, будто вырублены из камня. — Блейзу нужно где-то останавливаться, и я подумал… Было бы логично оставить его здесь, а тебя… отправить к Джинни. Тишина обрушивается на комнату, тяжёлая, давящая. Гермиона медленно встаёт, книга остаётся на подоконнике, забытая. Гермиона смотрит на него долго, пристально, будто пытается прочесть то, что он скрывает за маской хладнокровия. Затем медленно кивает, словно принимая вызов. — Хорошо, — говорит она тихо, но в этом «хорошо» — неуверенность. — Я соберу вещи. Драко кивает в ответ, но не уходит. Стоит на пороге, словно ждёт, что она остановит его, скажет что‑то ещё. Но она молчит, поворачивается к шкафу и начинает вытаскивать вещи. Её движения резкие, точные. Он наконец уходит и закрывает дверь за собой. Но ощущение, будто оставил что‑то важное внутри, не отпускает его до самого конца коридора. Гермиона механически складывает вещи в сумку, но движения её лишены привычной собранности: они резкие, чуть хаотичные, будто она пытается успеть поймать что‑то неуловимое, прежде чем оно исчезнет. Она замирает, держа в руках свитер. Пальцы сжимают мягкую ткань, и в груди разрастается странное, тревожное чувство. Ведь всё логично. Всё правильно. Она действительно мечтала об этом: жить с Джинни. Вместе. В доме, где можно дышать свободно. Но теперь… Теперь, когда момент настал, она вдруг понимает, что внутри неё что‑то сопротивляется. Что‑то цепляется за эти стены, за этот дом, за эти тихие утренние минуты, когда она спускается вниз и видит его у плиты. Или вечером, когда он сидит у камина с огневиски, погружённый в мысли, которых она не знает, но которые почему‑то стали ей важны. Она откладывает свитер, оглядывает комнату, словно впервые видит её: потертый ковёр, полки с книгами, окно, за которым уже темнеет небо. Всё это вдруг обретает неожиданный вес, становится своим. «Я не готова», — мысленно признаётся она, и это признание бьёт сильнее, чем она ожидала. Да, она хочет увидеть Джинни. Хочет обнять подругу, услышать её голос, почувствовать, что где‑то есть место, где всё просто и понятно. Но одновременно с этим с почти пугающей ясностью она осознаёт: она не хочет уезжать от него. Не хочет оставлять эти молчаливые вечера, когда они сидят в разных концах комнаты, но тишина между ними не давит, а скорее… объединяет. Она закрывает сумку, но не застёгивает её. Садится на край кровати, сжимает пальцами край покрывала. В голове сплошной хаос из противоречий. Но сердце знает правду. И от этого знания становится страшно. Что, если это не привязанность, если это что‑то большее… Что тогда? Что это значит для неё? Для них? Она опускает голову, вдыхает глубоко, пытаясь унять тревогу. Но та не уходит. Она просто оседает внутри, тяжёлая и неизбежная, как предчувствие. Гермиона спускается по лестнице, сумка тяжело бьёт по бедру. В доме тихо: ни звука, ни шороха. Блейза нигде не видно, и она не спрашивает, где он: сейчас это кажется несущественным. Драко сидит на диване, в полумраке комнаты едва заметен сизый дымок от сигареты. Он не смотрит на неё, взгляд устремлён в окно, но, услышав шаги, поворачивает голову. Она останавливается в двух шагах, сжимает ручку сумки так, что пальцы белеют. — А как же наше «дело»? — спрашивает она тихо, почти шёпотом, будто боится, что слова разорвут хрупкую тишину. Драко затягивается, выпускает дым медленно, словно тянет время. Потом наконец отвечает, не повышая голоса: — Всё в силе. Продолжай работать над решением нашей проблемы. А зелья я так же буду забирать по пятницам. Гермиона кивает коротко, почти незаметно. В груди нарастает странное ощущение, будто она ждёт чего‑то ещё, каких‑то других слов, но понимает: их не будет. Драко встаёт, движением пальцев гасит сигарету: магия растворяет её в воздухе, не оставив даже пепла. Затем протягивает ей руку. Она смотрит на его ладонь на мгновение дольше, чем нужно, а потом кладёт свою сверху. Тепло его кожи неожиданное, почти запретное ощущение пробирает до самых кончиков пальцев. Он сжимает её руку крепко, но не грубо, и в следующее мгновение пространство вокруг них искажается. Знакомая, резкая тяга аппарации уносит их прочь из этого дома, из этой тишины, из этого невысказанного напряжения. Когда мир снова обретает чёткость, они стоят у порога небольшого коттеджа. Вокруг тишина, только ветер шелестит листвой. Гермиона отпускает его руку, делает шаг вперёд. Драко не говорит ни слова. Лишь кивает и исчезает внезапно, оставляя её одну перед дверью, за которой ждёт Джинни. Но мысли Гермионы ещё долго остаются там: в доме, где они столько времени провели вместе, где она впервые осознала, как тяжело отпускать то, к чему успела привязаться...