Часть 32

Джинни открывает дверь, и в тот же миг, не успев даже разглядеть гостью как следует, с радостным визгом бросается вперёд. Гермиона едва успевает расставить руки для объятия, прежде чем подруга буквально сбивает её с ног силой своего порыва. — Гермиона! — восклицает Джинни, стискивая её так крепко, что у Гермионы на мгновение перехватывает дыхание. — Наконец‑то! Гермиона смеётся, обнимая подругу в ответ. Только теперь, оказавшись вплотную, она замечает, как заметно округлился живот Джинни: тот уже не спрячешь под свободной одеждой. Сердце теплеет от этой картины. — Привет, — тихо говорит она, отстраняясь чуть назад, чтобы получше разглядеть подругу. — Ты… потрясающе выглядишь. Джинни фыркает, проводя рукой по животу. — Ну да, конечно. «Потрясающе» — это когда ты растолстела и просыпаешься каждые два часа, потому что малыш решил устроить тренировку по квиддичу прямо у тебя в животе. Гермиона снова смеётся, и это смех выходит лёгким, искренним, будто смывает часть тяжести, что она принесла с собой. — Заходи же! — Джинни тянет её внутрь, не отпуская руки. — Я столько всего хочу тебе рассказать! И у меня столько вопросов! Как ты вообще? Почему так долго не приходила? Я уже начала волноваться… Слова льются потоком, один вопрос тут же сменяет другой, и Гермиона едва успевает вставлять короткие ответы между ними. Джинни ведёт её в гостиную, усаживает на диван, сама пристраивается рядом, поджав ноги, и смотрит с таким живым, нетерпеливым интересом, что Гермиона чувствует, как внутри что‑то расслабляется. — Расскажи лучше, как ты себя чувствуешь? Выглядишь уставшей. Всё в порядке? Гермиона на мгновение замолкает, обдумывая ответ. Она хочет сказать «да», но слова застревают в горле. Вместо этого она просто улыбается и мягко касается руки подруги. — Теперь — да. Теперь всё хорошо. Джинни смотрит на неё ещё секунду, словно пытаясь прочесть невысказанное, но затем её лицо смягчается. — Ладно. Главное, что ты здесь. И что я больше не буду умирать от одиночества.

***

Жизнь с Джинни оказалась именно такой, какой Гермиона втайне мечтала её видеть: лёгкой, тёплой, наполненной простыми радостями. Утренний кофе на кухне, смех над старыми воспоминаниями, неспешные разговоры до позднего вечера. Здесь не нужно было прятаться, подбирать слова, взвешивать каждое действие. Джинни принимала её целиком: с усталостью, с молчанием, с теми паузами, в которые Гермиона прятала невысказанные мысли. Но тишина имеет свойство обнажать то, что скрыто. Иногда, когда Джинни засыпала, а в доме становилось совсем тихо, Гермиона садилась у окна и позволяла себе вспомнить. Гарри: его улыбку, ту особую серьёзность, с которой он всегда брал на себя груз ответственности. Она скучала по нему так, что в груди становилось тесно, но эта боль была чистой, почти светлой: она знала, что он сражается, она знала, что он жив. Хуже было с Роном. Мысли о нём приходили неожиданно. И каждый раз по спине пробегали мурашки, а внутри разрасталось ледяное чувство тревоги. А Джинни верила. Она говорила о Роне так, будто он просто в долгой командировке. «Он вернётся, — повторяла она, поглаживая живот. — Он не пропустит рождение племянника или племянницы». И в её голосе звучала такая непоколебимая уверенность, что у Гермионы перехватывало дыхание. А она знала. Знала, что Рон давно мёртв. И что убил его Малфой. И самое страшное — она не могла рассказать. Не могла разбить эту хрупкую надежду, не могла лишить Джинни той нити, за которую она держалась. Гермиона сжимала кулаки, стараясь удержать слёзы, когда Джинни с улыбкой рассказывала, как представит своего сына или дочь Рону. Она кивала, улыбалась в ответ, говорила что‑то ободряющее, и ненавидела себя за эту ложь. Но что ещё она могла сделать? Рассказать правду — значит ранить подругу в самое сердце. Оставить её наедине с горем, которое, возможно, она не сможет вынести. А пока Джинни верит, пока она улыбается, пока в её глазах горит этот свет — у неё есть силы жить дальше. И Гермиона молчала. Потому что иногда молчание — это не слабость. Иногда это последний щит, который ты можешь дать тому, кого любишь. Гермиона всё чаще ловила себя на мысли, что ждёт пятницы с почти болезненным нетерпением. Это стало её тайным ритуалом — отсчитывать дни, прятать в глубине сознания ожидание, которое становилось всё ощутимее с каждым прошедшим часом. Она готова была признаться себе: она скучает по Драко. Скучает по его сдержанной манере говорить, по едва заметным жестам, по тому, как он смотрит, будто пытается прочесть её мысли, но никогда не спрашивает напрямую. Скучает даже по его раздражающей привычке молчать в самые неподходящие моменты. Одного визита в неделю было чертовски мало. Всего несколько минут, но они становились островком стабильности в её хаотичном мире. И пусть эти встречи всегда проходили под гнётом обстоятельств, пусть ей приходилось потом идти к Лорду, пусть каждый шаг был просчитан, каждое слово взвешено — она всё равно ждала этого Ждала, несмотря на страх, на напряжение, на тяжесть ответственности, которая лежала на её плечах. Потому что в эти краткие мгновения она чувствовала себя… живой. Драко никогда не говорил лишних слов. Не спрашивал, как она. Не интересовался её делами. Он просто появлялся с холодным взглядом, с едва заметной складкой между бровями, с этой его вечной маской безразличия. Но Гермиона научилась читать между строк. Научилась замечать, как его пальцы чуть задерживаются на её руке, когда она передаёт ему флакон с зельем. Как его взгляд скользит по её лицу, будто проверяя, всё ли с ней в порядке. Как он на мгновение замедляет шаг, прежде чем исчезнуть в вихре аппарации. Эти мелочи становились для неё драгоценными. Они были тем, за что она цеплялась в тёмные часы, когда одиночество накрывало с головой. Иногда, оставшись одна, она закрывает глаза и мысленно прокручивает их последние встречи. Вспоминает его голос, его движения, его присутствие — такое ощутимое, несмотря на всю его сдержанность. И в эти моменты ей кажется, что она может выдержать ещё немного. Что она может продолжать играть свою роль, может идти к Лорду, может лгать Джинни, потому что где‑то там, за гранью её повседневной реальности, есть человек, который знает. Который видит её настоящую.

***

Гермиона уже задувает свечу и собирается лечь, когда раздаётся короткий, едва уловимый стук в дверь. Она замирает, прислушиваясь. Джинни мирно спит в соседней комнате — значит, это не она. Сердце ёкает. Она бесшумно подходит к двери и приоткрывает её. На пороге стоит Драко. В тусклом свете его лицо кажется высеченным из камня: бледное, с резкими тенями под глазами. Одежда в грязных разводах, на щеке виднеется тёмная полоса, похожая на кровь. — Ты не против, если я схожу в душ? — голос звучит ровно, но Гермиона улавливает в нём непривычную хрипотцу. Она молча отступает, пропуская его внутрь. Дверь закрывается, и только тогда Гермиона может разглядеть его получше. Рукав рубашки разорван, под тканью проступает кровь. На шее царапина, уже подсохшая, но явно свежая. — Что с тобой случилось? Ты ранен? — она шагает ближе, инстинктивно потянувшись к его руке. Драко чуть отстраняется, но не резко, а скорее машинально. Он проходит мимо, направляясь прямиком к ванной комнате. Его движения резкие, напряжённые. — Всё нормально, — бросает он через плечо и скрывается за дверью ванной. Гермиона застывает на месте, прислушиваясь к тишине. Несколько долгих секунд она стоит неподвижно, пытаясь уловить хоть какой-то звук. И вот наконец тишину разрезает шум воды: громкий, бьющий по нервам. Гермиона колеблется всего мгновение, прежде чем решиться. Её рука сама тянется к дверной ручке ванной комнаты. К её удивлению, дверь оказывается незапертой. Она осторожно тянет дверь на себя и входит внутрь. Влажный, обжигающий пар окутывает её с головы до ног, делая воздух тяжёлым и плотным. Ванная комната погружена в полумрак: лишь струи воды, бьющие из душа, создают серебристые блики на стенах. Её взгляд сразу находит Малфоя. Он стоит под струями воды, его силуэт размыт паром и каплями. Сердце замирает, когда она видит следы крови и грязи на его теле, которые он пытается смыть. Его спина напряжена, словно камень, каждая мышца тела натянута как струна. Даже в этой уязвимой ситуации он остаётся воплощением силы и опасности. Гермиона поджимает губы, чувствуя, как тревога скручивает внутренности в тугой узел. Гермиона медлит всего секунду, прежде чем начать раздеваться. Её движения уверенные, но в них чувствуется внутренняя борьба. Она не отрывает взгляда от Малфоя, который всё ещё не замечает её присутствия. Вода продолжает стекать по его телу, унося с собой следы битвы. Собравшись с духом, она делает шаг вперёд, нарушая его личное пространство. Это момент, когда все правила и условности теряют значение перед лицом реальности. Её сердце колотится в груди, но она не отступает. Драко вздрагивает, когда чувствует её присутствие. Гермиона прижимается лбом к его спине, закрывая глаза. Она ощущает, как напряжены его мышцы, как тяжело он дышит. В этот момент весь мир словно перестаёт существовать. Она чувствует тяжесть его груза, тяжесть всего происходящего. Его плечи кажутся такими широкими, но даже они не могут выдержать всю эту ношу в одиночку. И она здесь, чтобы разделить её с ним, даже если это означает нарушить все границы. — Грейнджер, — тихо произносит он, не поворачиваясь. Его голос звучит хрипло, почти надломленно. — Уходи. — Нет, — упрямо отвечает она, и в её голосе звучит твёрдость, которой он не ожидал. — Я скучала. Драко выдыхает, когда чувствует её губы на своей спине. Нежные поцелуи покрывают его кожу, словно пытаясь забрать часть его боли. Каждое прикосновение отзывается в нём острой волной желания и вины. Его терпение трещит по швам. Он прикрывает глаза, подставляя лицо под струи воды. В этот момент он понимает, что всё, о чём он мечтал, начинает сбываться. Но вместе с этим он чувствует, что не заслуживает её любви, не заслуживает этих поцелуев, этой заботы. Что он, покрытый кровью и тьмой, не достоин касаться её чистоты, не достоин быть рядом с ней. Мысли путаются, сердце колотится в груди, а руки сжимаются в кулаки. Он борется с собой, пытаясь оттолкнуть её, но тело не слушается, оставаясь неподвижным под её прикосновениями. Малфой медленно разворачивается, встречаясь с её взглядом. Её карамельные глаза сияют в полумраке ванной комнаты, словно два тёплых огонька, проникающих прямо в душу. Её кудри, отяжелевшие от воды, превращаются в тёмные змейки, которые рассыпаются по плечам, обрамляя лицо. В этом влажном полумраке она выглядит как видение, как воплощение всего, о чём он мечтал. Он протягивает руку, не в силах сопротивляться этому порыву, и касается её щеки. Его пальцы нежно поглаживают влажную кожу, словно пытаясь запомнить каждый её изгиб. Внутреннее желание что-нибудь разбить, разрушить, причинить боль — всё это начинает постепенно угасать. С каждой секундой оно становится всё слабее, пока окончательно не исчезает, растворяясь в её присутствии. Она приближается к нему вплотную, прижимаясь своим телом к его. Её пальцы запутываются в его волосах, притягивая ближе, пока их губы не встречаются в нежном, но полном страсти поцелуе. Поцелуй дурманит рассудок Драко, лишает его воли и здравого смысла. Он крепче сжимает её талию, с охотой отвечая на её ласки, растворяясь в ощущениях. Страсть затуманивает разум, превращая его мысли в бессвязный поток чувств. Он разворачивает её к себе спиной, убирает мокрые пряди волос, оголяя нежную шею. Его губы впиваются в её кожу несдержанным поцелуем, оставляя на ней следы своей страсти. Он прижимает её хрупкое тело к себе, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с его собственным. Его руки блуждают по её талии, очерчивая изгибы её тела, поднимаются к груди, вызывая у неё тихие стоны. Вода продолжает стекать по их телам, смешиваясь с их дыханием, создавая вокруг них завесу из пара и страсти. Драко осторожно надавливает на её поясницу, вынуждая прогнуться и упереться руками в мокрую плитку на стене. Его рука скользит между её ног и он пальцами чувствует влагу, которая возбуждает его ещё сильнее. Он обхватывает свой уже вставший член и входит в неё медленно, предельно аккуратно, словно боясь причинить боль. Каждое его движение выверено, каждое касание наполнено заботой. Он внимательно прислушивается к её дыханию, которое тут же срывается, становится прерывистым, наполненным желанием. Но она отвечает ему охотно, страстно, с полной отдачей. Её тело движется навстречу, прося большего, желая чувствовать его ещё сильнее, ещё глубже. В её движениях читается та же страсть, что и в его действиях: необузданная, искренняя, настоящая. — Быстрее, — просит Гермиона, её дыхание становится всё более сбивчивым, прерывистым. Драко мгновенно реагирует на её просьбу, ускоряя ритм. Его руки крепче сжимают её бёдра, не позволяя отстраниться, удерживая в нужном положении. Каждое движение становится более напористым, более глубоким. Шум воды едва заглушает её стоны, которые эхом отражаются от стен ванной комнаты. Эти звуки действуют на него как афродизиак, окончательно сметая все барьеры и сомнения. В его голове больше нет места тягостным мыслям, мрачным воспоминаниям или сомнениям. Есть только она: её тело, её дыхание, её стоны. Только её желание, её потребность в нём. Он чувствует, как нарастает напряжение между ними, как их тела двигаются в едином ритме, сливаясь воедино. Его единственная цель сейчас: доставить ей удовольствие. Всё остальное теряет значение. Драко замедляется, давая им обоим возможность перевести дыхание. В следующий момент они уже меняют положение. Он разворачивает её к себе, прижимая спиной к прохладной плитке на стене. Его руки уверенно подхватывают её ногу под коленом, поднимая её выше, открывая новые грани близости. Он входит снова. Их глаза встречаются, и в этом взгляде всё: и страсть, и нежность, и невысказанные слова. Он видит её лицо: раскрасневшееся, прекрасное в своей искренности. Видит, как изгибаются её губы в безмолвном стоне, как закрываются от наслаждения глаза, как трепещут ресницы. Но главное, что он видит застывшее на её лице чистое, неподдельное удовольствие. И в этот момент он сгорает вместе с ней в этом огненном вихре страсти. Каждая клеточка его существа отзывается на её чувства, каждое движение становится более глубоким, более точным. Он растворяется в ней, окончательно теряя себя. — Драко... — стон срывается с её губ, словно молитва, словно заклинание, способное разрушить все преграды между ними. Это имя, произнесённое её голосом, становится последней каплей, сметающей все барьеры. Его пальцы впиваются в нежную кожу, оставляя следы своего присутствия, своего обладания. Он тонет в звуках её прерывистого дыхания, в симфонии её стонов, которые становятся всё громче, всё откровеннее. Она сжимается вокруг него, словно пытаясь поглотить целиком, растворяясь в волнах оргазма. Её тело становится жидким огнём, а её стоны — музыкой его души. Он чувствует, как она распадается на части, чтобы затем собраться заново в его объятиях. Он замедляется, давая ей время вернуться к реальности, которая теперь навсегда изменилась. И потом снова начинает двигаться в ней. Его губы ловят её стоны. И в этот момент его мир рассыпается на атомы, разлетается на осколки, когда он достигает пика и кончает, изливаясь в неё. Время останавливается, пространство исчезает. Драко тяжело дышит, прижимаясь лбом к её лбу. Он чувствует, как дрожит её тело то ли от остаточных волн наслаждения, то ли от близости их тел. Их дыхание смешивается, создавая единое целое. Он оставляет нежный поцелуй на её лбу: лёгкий, почти невесомый, но полный глубокого смысла. Этот поцелуй говорит больше, чем любые слова могли бы выразить в этот момент. Его рука скользит по её талии, очерчивая изгибы её тела, словно он пытается запомнить каждую линию, каждый изгиб. Он крепче прижимает её к себе, словно боясь, что она может исчезнуть, раствориться в воздухе, как утренний туман. Они стоят так несколько мгновений, позволяя своим сердцам успокоиться, а дыханию стать ровнее, пока Драко не нарушает тишину тяжелыми словами: — Лорд высылает меня на спецзадание. Меня не будет несколько месяцев. Гермиона замирает, пока Драко выбирается из душа, обматывая полотенце вокруг бедер. Несколько секунд она просто смотрит на него, будто не в силах осмыслить сказанное. — Что? — голос звучит тихо, почти неслышно. Она моргает, пытаясь собраться с мыслями. — Как? А зелья? Она накидывает на себя махровый халат и смотрит на него с тревогой. — Ему не нужны пока зелья. Он… Спрячется на какое‑то время, чтобы сохранить силы. Гермиона медленно выжимает волосы полотенцем. Внутри нарастает тревожный вихрь: смесь страха, недоумения и острого, почти физического ощущения потери. — Но… Драко… — она делает шаг ближе, будто пытается разглядеть в его лице хоть каплю сомнения, намёк на то, что это может быть неправда. — Это опасно? Он наконец поднимает глаза. В его взгляде холодная решимость, за которой она угадывает что‑то ещё: усталость, тяжесть принятого решения. Она ляпнула глупость. Это война, Гермиона. Конечно, это опасно. Он решает не отвечать на этот вопрос, и она фыркает. Она хочет сказать что‑то ещё, но слова застревают в горле. Вместо этого она просто стоит, сжимая пальцами край полотенца, и чувствует, как внутри разрастается ледяная пустота. Драко замечает её смятение. На мгновение его лицо смягчается, и он протягивает руку, мягко касаясь её щеки. — Я должен это сделать. Гермиона кивает, хотя внутри всё кричит: «Не должен! Не уходи!» Но она знает: это бесполезно. Он – генерал армии Волан-де-Морта. По-другому и быть не может. — Не забудь выпить зелье, — бросает Драко, и в его тоне сквозит напускная небрежность, будто речь идёт о чём‑то обыденном. Гермиона хмурится, на мгновение застывает, не сразу улавливая суть. Мозг отказывается соединять слова с их истинным значением. — Не думаю, что ты готова стать матерью… — продолжает он, и взгляд его становится пронзительным. И тут до неё доходит. Он имеет ввиду противозачаточное зелье. — Как будто ты готов стать отцом, — усмехается она, но голос звучит не так уверенно, как хотелось бы. Драко пытается отогнать мысль, но она впивается в сознание, как заноза: болезненная, упрямая, не желающая исчезать. Он представляет Гермиону с мягким изгибом живота под ладонью, с этим её особенным выражением лица: одновременно строгим и беззащитным. При других обстоятельствах он был бы рад, если бы она вынашивала его ребёнка. Эта фраза пульсирует в голове, распаляясь до обжигающей ясности. Он понимает с леденящей отчётливостью: да, он был бы не против. Более того, он был бы счастлив. Счастлив так, как никогда не позволял себе мечтать. Мысль сжимает сердце в тисках: не нежно, не романтично, а резко, почти физически больно. Потому что это не просто мимолётно возникшее желание. Это осознание, глубокое и необратимое, как приговор. Осознание того, что он хочет этого: хочет, чтобы она была его семьёй. Но следом приходит холод реальности. У него нет будущего. А у неё есть. Точнее он сделает всё, чтобы оно у неё было. Но, к сожалению, в нём нет места ему. Он не должен об этом думать. Не должен позволять себе даже тень надежды. — Когда ты должен уйти? — спрашивает она, вырывая его из размышлений. — Сейчас. Тишина снова опускается между ними, но теперь она тяжёлая, пропитанная невысказанными словами и страхом перед неизвестностью. Гермиона смотрит на него, на его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на свежую царапину, и понимает: она не готова его отпустить. Но и удержать не может. — Пообещай, что вернёшься живым, — шепчет она наконец. Драко едва заметно, почти призрачно улыбается и говорит: — Обещаю.