Часть 35

Драко идёт на поправку с поразительной скоростью. Уже через сутки его лицо теряет мертвенную бледность, появляется здоровый румянец, а движения, ещё вчера скованные болью, становятся всё увереннее. Он даже позволяет себе ироничную усмешку, когда Гермиона в очередной раз проверяет его состояние, придирчиво осматривая швы и прислушаясь к дыханию. Кингсли по‑прежнему находится с ними в доме. Он держится в стороне, но его внимательный взгляд замечает всё: как Гермиона взволнованно смотрит на Драко, когда тот встаёт с постели. Как Драко смотрит на неё пристально и внимательно, не скрывая короткой улыбки. Гарри почти не отходит от сына. Он сидит в кресле, держа на руках спящего малыша. Он то и дело проводит пальцем по крошечным пальчикам, словно убеждаясь, что это не сон. Время от времени он поднимает взгляд на Джинни, и в этом взгляде безмолвная благодарность и любовь, от которой у неё теплеет на сердце. На какое‑то время все забывают об ужасах войны. Здесь, в этом доме, пахнет молоком, травами и свежезаваренным чаем. Слышится тихое дыхание младенца, треск дров в камине, приглушённые голоса. Это маленький островок мира, где можно не думать о завтрашнем дне. Но Джинни не может полностью отпустить тревогу. Мысли о Роне терзают её, не дают покоя. Она видит, как Гарри счастлив с сыном, как Гермиона наконец‑то улыбается, глядя на выздоравливающего Драко, и понимает: они все нашли свою точку опоры. А её брат где‑то там, за пределами этого уютного убежища. В очередной раз, когда все собираются в гостиной Джинни не выдерживает. Она глубоко вдыхает, будто перед прыжком в ледяную воду, и задаёт вопрос, который мучает её уже несколько месяцев: — О Роне ничего не слышно? Тишина, последовавшая за её словами, кажется оглушительной. Даже малыш во сне слегка шевелит губами, будто чувствует напряжение, разлившееся в воздухе. Гарри медленно поднимает глаза. Его рука, только что ласково поглаживавшая спинку ребёнка, замирает. Гермиона ставит чашку на стол с едва слышным стуком. Драко, до этого расслабленно наблюдавший за игрой света на стекле, резко поворачивает голову. Кингсли делает шаг вперёд. Его голос звучит ровно, но в нём слышится тяжесть: — Пока нет. Но мы продолжаем искать. Джинни кивает, но её пальцы, сжатые в замок, белеют от напряжения. Гермиона глубоко вздыхает, чувствуя, как последние крупицы терпения рассыпаются в прах. Сколько можно скрывать правду? Они должны её узнать. Она переводит взгляд на Драко. Тот, уловив её намерение, коротко кивает. Она снова выдыхает, собираясь с силами, и произносит тихо, но чётко: — Рон не вернётся. Прости, Джинни. Я должна была рассказать раньше, но… Ты была беременна, и я не хотела, чтобы ты нервничала. В комнате повисает мёртвая тишина. Даже пламя в камине словно замирает. — Что значит «не вернётся»? — голос Джинни дрожит, тон становится выше, будто натянутая струна. Гермиона сжимает пальцы в кулак, прячет дрожь, собирает остатки самообладания и выдаёт самое страшное: — Он умер. Гарри вздрагивает. Его рука невольно сжимается на спинке спящего сына, он тут же ослабляет хватку, испуганно смотрит на младенца, убеждаясь, что не разбудил. Потом поднимает глаза на Гермиону. В них шок, недоверие, боль. — Как умер? — шепчет он. Гермиона открывает рот, но не успевает ответить. — Я убил его, — раздаётся спокойный, почти бесстрастный голос Драко. Слова падают в тишину, как камни в колодец. Никто не двигается. Никто не дышит. Джинни медленно поворачивается к нему. На её лице маска недоумения, будто она пытается осмыслить фразу, но смысл не складывается. — Ты… Что? Драко не отводит взгляда. Он говорит ровно, без вызова, без оправданий. Просто констатирует факт: — Я убил Рона Уизли. Гарри резко встаёт, ребёнок тихо всхлипывает, но не просыпается. Поттер кладёт ребёнка в кроватку и сжимает кулаки, его лицо искажается от боли и ярости: — Ты… Ты не мог… — Мог, — перебивает Драко. — И сделал. — Вот же ублюдок! — Гарри резко делает шаг к Драко, кулаки сжаты, глаза пылают яростью. Гермиона мгновенно оказывается между ними, выставляет вперёд ладонь, словно щит: — Гарри, послушай, всё не так однозначно, как может показаться! — Грейнджер, не лезь, — холодно бросает Драко, пытаясь отодвинуть её в сторону. Его голос ровный, но в глазах напряжённый блеск, будто он готов к любой вспышке насилия. — Вы разбудите малыша, — вмешивается Кингсли, не повышая голоса, но с такой властной интонацией, что все невольно замирают. Он стоит у стены, скрестив руки, и наблюдает за происходящим с холодным вниманием стратега. Гарри на мгновение переводит взгляд на спящего ребёнка в кроватке, затем снова впивается глазами в Драко. Его грудь тяжело вздымается, пальцы подрагивают от сдерживаемой ярости. — Не так однозначно? — он оборачивается к Гермионе, и в его голосе звучит почти обида. — Ты вообще в себе, Гермиона? Или ты и правда не видишь очевидных вещей? Гермиона не отступает. Она смотрит на Гарри твёрдо, хотя внутри всё дрожит. — Я вижу всё, Гарри. И знаю, что ты чувствуешь. Но прошу... Дай мне объяснить. — Что объяснить? — перебивает он, и в его голосе сквозит горечь. — Ты защищаешь его? Защищаешь того, кто убил моего лучшего друга? Твоего парня? Драко делает шаг вперёд, но Гермиона резко поворачивает к нему голову: — Нет! Подожди. Сейчас важно, чтобы Гарри услышал меня. Джинни, до этого молча сидевшая в кресле, поднимает мокрые от слёз глаза. Её лицо бледное, но в взгляде видна стальная решимость. — Расскажи, — произносит она тихо, но так, что все оборачиваются к ней. — Расскажи всё. Гермиона сжимает пальцы в кулаки, чувствуя, как внутри всё дрожит. Сказать это вслух — словно разорвать собственную грудь и вытащить наружу то, что она так долго прятала даже от себя. — Рон… Он... Изнасиловал меня, — выдавливает она, и каждое слово режет горло, будто осколок стекла. В комнате повисает мёртвая тишина. Гарри застывает с полуоткрытым ртом, его глаза расширяются от шока. Кингсли резко выпрямляется, лицо становится каменным. Только Джинни качает головой, медленно, будто пытаясь отогнать наваждение. Её губы дрожат, голос звучит едва слышно: — Что ты такое говоришь, Гермиона? Рон не мог… Он ведь безобидный, и… Гермиона поднимает на неё взгляд: твёрдый, полный боли, но без тени сомнения. — Ты сама видела, что он изменился, Джинни. Он стал агрессивным. Он ударил меня. Я не придала этому значения, думала, что это просто вспышка гнева, что он остынет… Но потом… — её голос дрожит, но она заставляет себя продолжить, — Он изнасиловал меня. Слова повисают в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. Джинни бледнеет. Её рука непроизвольно тянется к груди, будто она пытается удержать сердце, готовое вырваться наружу. — Нет… — шепчет она. — Нет, это неправда. Ты… Ты ошибаешься. Может, ты что‑то не так поняла? Гермиона делает глубокий вдох, её пальцы сжимают край стола, чтобы не упасть. — Как я могу ошибаться? Он стянул с меня джинсы и изнасиловал, хотя я просила его остановиться. Это было не «недопонимание». Это было насилие. Я пыталась забыть, пыталась оправдать его, но… — она переводит взгляд на Гарри, в её глазах мольба о понимании, — Я не могла больше молчать. Не могла позволить, чтобы вы все думали, что он герой. И что у нас всё было хорошо. Гарри отступает на шаг, будто эти слова физически отталкивают его. Его лицо искажается от боли и ярости, но теперь эта ярость направлена не на Драко, а на правду, которую он не хочет принимать. — Почему ты не сказала раньше? — хрипло спрашивает он. — Почему молчала? — Потому что боялась, — тихо отвечает Гермиона. — Боялась, что вы не поверите. Боялась, что это разрушит всё. Но теперь… Теперь я понимаю, что совершила ошибку. Джинни закрывает лицо руками. Её плечи содрогаются, но ни звука не вырывается наружу. Она словно пытается спрятаться от реальности, которая обрушивается на неё с неумолимой силой. Гермиона опускает голову. В этой тишине, наполненной болью и недоверием, она чувствует, как наконец‑то освобождается от груза, который носила в себе слишком долго. Но облегчение холодное, горькое, почти неуловимое. — Это не оправдывает тебя, Малфой, — голос Гарри звучит глухо, но твёрдо. В его глазах смесь ярости, боли и растерянности. Он смотрит на Драко, будто пытается разглядеть в нём то, что позволит ему вынести приговор. Драко не отводит взгляда. В глубине глаз тлеет что‑то неуловимое: то ли гнев, то ли боль, то ли отчаянная попытка защитить то немногое, что у него осталось. — Жалеешь своего друга‑насильника? — спрашивает он, и в его тоне нет насмешки — только горькая, почти безжалостная правда. — Считаешь, я должен был оставить его в живых после того, что он с ней сделал? Гарри вздрагивает, будто от удара. Его пальцы сжимаются в кулаки, но он не двигается с места. Слова Драко, как лезвие, вскрывающее нарыв, который он так долго пытался игнорировать. — Какое тебе вообще дело? — фыркает он, но в его голосе слышится не столько презрение, сколько отчаяние. — Гарри, хватит, — тихо, но твёрдо говорит Джинни. Она поднимается с кресла, её лицо бледное, но в глазах холодная ясность. Она подходит к нему, берёт за руку, и в этом прикосновении не только просьба, но и мольба. — Пойдём спать. Она берёт сына на руки и мягко, но настойчиво тянет Гарри к двери, и он, после короткой паузы, поддаётся. Перед тем как выйти, она оборачивается. Её взгляд на мгновение встречается со взглядом Гермионы: в нём нет осуждения, нет гнева, только тихая, почти безнадёжная усталость. Возможно, она уже давно свыклась с мыслью, что Рон не вернётся, поэтому так спокойно отреагировала на новость о его смерти. Однако то, что сделал её брат с Гермионой никак не укладывается в голове... Кингсли уходит вслед за ними, оставляя Гермиону и Малфоя наедине. Гермиона опускает глаза, чувствуя, как её плечи содрогаются от сдерживаемых эмоций. Она не плачет. Просто не может. Всё внутри будто выгорело дотла. Драко делает шаг вперёд и мягко обхватывает её плечи, притягивая к себе. Его движение осторожное, будто он боится причинить боль, но в этом прикосновении твёрдая уверенность: она не одна. Гермиона медленно выдыхает, словно только сейчас позволяя себе расслабиться. Её тело, до этого напряжённое, как струна, понемногу смягчается. Она упирается лбом в его плечо, чувствуя, как тепло его рук проникает сквозь ткань рубашки, согревая не только кожу, но и что‑то глубже. То, что давно замерзло внутри. — Мне не стоило говорить им, — шепчет она, и в её голосе не раскаяние, а усталость, горькое осознание того, что теперь всё изменилось навсегда. Драко чуть сжимает пальцы, словно хочет удержать её в этом мгновении, где есть только они двое и тишина, не тронутая болью и обвинениями. — Если бы ты не сказала, я бы сделал это сам, — отвечает он тихо, но твёрдо. Она поднимает голову, смотрит на него с недоумением, в её глазах вопрос, на который он отвечает прежде, чем она успевает его задать: — Я не мог позволить, чтобы они продолжали верить в его святость. Не после того, что он сделал. Не после того, как ты... — он замолкает на миг, словно подбирая слова, которые не разорвут её ещё сильнее, — Пострадала. Гермиона закрывает глаза. В его голосе не злорадство, не месть, а что‑то другое: защита. Он сделал бы это не ради себя. Ради неё. — Ты не должен был… — начинает она, но он мягко прерывает: — Должен. Её пальцы непроизвольно сжимают край его рубашки, будто она всё ещё не верит, что это реальность, а не сон. Но тепло его рук, его дыхание, его слова — всё это настоящее. — Они возненавидят меня, — говорит она. Голос дрожит, но теперь в нём нет прежней тяжести. — И не поймут... — Они поймут, — отвечает он, но в его тоне нет уверенности, только решимость. — Или не поймут. Но это уже не важно. Ты сказала правду. Им решать, что с ней делать. Она не отвечает. Просто прижимается к нему ближе, и в этом молчании больше слов, чем в любых речах.