Часть 37

Гермиона стоит у окна, глядя на угасающий закат. Багряные лучи пробиваются сквозь тяжёлые шторы, окрашивая комнату в цвета, которые кажутся ей сейчас почти оскорбительно прекрасными. В руке она всё ещё сжимает флакон с противоядием: крошечный сосуд, в котором заключена надежда… И страх. Она осознаёт, что неосознанно перешла черту. Ту невидимую границу, которую Драко так старательно выстраивал между ними. Он пытался огородить её от боли, создать защитный барьер из холодности, сарказма, показной отстранённости. Но теперь стены рухнули, и перед ней открылась правда, от которой невозможно спрятаться. В голове крутятся обрывки фраз, воспоминаний, взглядов. Вот Драко насмешливо приподнимает бровь, слушая её рассуждения о зельях. Вот его пальцы едва касаются её руки, передавая пергамент. Вот он смотрит на неё тем особенным взглядом, будто видит не просто Гермиону Грейнджер, а что‑то большее, что‑то, что знает только он. И теперь она понимает: отпустить его будет невыносимо. Позволить ему умереть словно вырвать собственное сердце. Продолжить жить дальше, будто ничего не случилось… Нет, это невозможно. Мысли мечутся, натыкаясь на острые края противоречий. Разумная, рассудительная Гермиона должна понимать: его жертва спасёт сотни, тысячи жизней. Это необходимость. Военная логика. Высшая справедливость. Но внутри неё кричит другая Гермиона: та, что не хочет слушать доводы рассудка. Та, что помнит тепло его рук, тихий смех, редкие, почти робкие улыбки. Та, что впервые за долгое время почувствовала, что она не одна. «Пусть это по‑детски, — думает она, сжимая флакон в пальцах. — Пусть это глупо и эгоистично. Но я не хочу терять его». Слеза катится по щеке: единственная, но такая тяжёлая, будто в ней сосредоточилась вся боль мира. Гермиона смахивает её резким движением, злясь на собственную слабость. Но слёзы — это не признак слабости. Это просто правда, которую тело говорит раньше слов. Она закрывает глаза, представляя будущее, в котором его нет. Представляя тишину без его голоса, пустоту без его присутствия. И понимает: она не готова. Не готова принять эту реальность. В этот момент она осознаёт нечто важное: любовь — это не только радость и тепло. Это ещё и боль. Боль от страха потерять. Гермиона медленно разворачивает ладонь, глядя на мерцающую жидкость во флаконе. Это не просто противоядие. Это символ её борьбы — борьбы за то, чтобы не дать ему уйти. За то, чтобы сохранить то хрупкое, новое, что появилось между ними. Короткий стук в дверь заставляет Гермиону резко вздрогнуть. Она поспешно проводит ладонью по лицу, стирая следы слёз, и поворачивает голову. На пороге стоит Драко. Его силуэт очерчен тусклым светом из коридора. — Пойдём, — он протягивает руку, и его голос звучит непривычно мягко, почти нежно. Гермиона хмурится: — Куда? — Увидишь, — коротко отвечает он, не отводя взгляда. Она медлит. В голове вихрь сомнений, но его рука всё ещё протянута, пальцы чуть подрагивают, будто он волнуется. Наконец Гермиона делает шаг вперёд и осторожно вкладывает свою ладонь в его. Тепло его кожи пронзает её, словно электрический разряд, вырывая из омута тревожных мыслей. В тот же миг их закручивает вихрь аппарации: резкий, стремительный, как порыв ветра. Гермиона инстинктивно сжимает его руку крепче, закрывает глаза, а когда открывает их вновь, видит перед собой знакомый порог. Их дом. Тихий, уютный, окутанный вечерней полутьмой. Окна мерцают тёплым светом, дверь чуть приоткрыта, будто приглашает войти. Гермиона делает глубокий вдох, чувствуя, как в груди что‑то сжимается. — А как же Блейз? — спрашивает она, оборачиваясь к Драко. Её голос звучит тише, чем она хотела бы. — Он на задании, — отвечает Драко, делая шаг к двери. — Вернётся только через пару дней. Он толкает дверь, и та бесшумно открывается, впуская их внутрь. В доме пахнет деревом, травами и чем‑то неуловимо домашним: запахом, который Гермиона уже привыкла считать родным. Драко оборачивается к ней, его пальцы всё ещё держат её руку. — Я хотел, чтобы мы побыли вдвоём, — говорит он тихо. — Прежде чем… Он не договаривает, но Гермиона понимает. И от этого её сердце сжимается. Мгновение, выхваченное из хаоса войны, из неизбежности дня, который всё изменит. Гермиона замечает накрытый стол: запечённый картофель, румяное мясо, овощи, аккуратно выложенные на блюде, и бутылка вина. Она замирает на мгновение, затем поднимает брови и уже хочет упрекнуть его за очередное использование труда бедных домовиков, но Драко оказывается быстрее. — Это приготовили не домовики, — произносит он, опережая её вопрос. Гермиона осторожно уточняет, вглядываясь в его лицо: — А кто? — Я, — пожимает плечами Драко, и в его голосе нет ни хвастовства, ни вызова. Только спокойная уверенность. Гермиона снова переводит взгляд на стол, потом на него. В её глазах мелькает недоверие, смешанное с изумлением. — Ты же не умеешь готовить, — говорит она, слегка нахмурившись. Драко чуть улыбается. По‑настоящему, почти робко. — Пришлось научиться, — отвечает он просто. — Раз ты против еды, приготовленной домовиками. Гермиона усмехается. В этой усмешке есть и удивление, и тепло, и что‑то ещё, неуловимое, будто она впервые видит его по‑новому. Она делает шаг ближе к столу, касается кончиками пальцев края тарелки с овощами. — И как… получилось? — спрашивает она, поднимая на него взгляд. — Вполне съедобно, — отзывается он с лёгкой иронией. — По крайней мере, я на это надеюсь. Она снова смотрит на стол: на аккуратно разложенные приборы, на мерцающий свет свечей, на его руки, которые, оказывается, могут не только держать палочку, но и нарезать овощи, следить за температурой в духовке, создавать что‑то… домашнее. Они ужинают неторопливо, словно время вдруг остановилось, подарив им эту редкую передышку. Вино мягко греет щёки, размывает края тревожных мыслей, оттесняет их на задворки сознания. Оно не пьянит, оно убаюкивает, даря ощущение защищённости, будто этот дом, этот ужин, этот миг стали непроницаемым коконом, скрывающим их от внешнего хаоса. Гермиона ловит себя на том, что не думает о будущем. Не вспоминает о плане, о яде, о Лорде, о войне. Сейчас есть только это: тепло свечи на коже, аромат еды, низкий тембр голоса Драко, его взгляд, когда он на мгновение задерживает его на ней. Она счастлива. Эта мысль приходит тихо, без попыток её осмыслить или оправдать. Просто факт: такой же очевидный, как свет свечей или вкус вина на губах. Она счастлива сегодня. Здесь. С ним. Остальное неважно. Даже если завтра всё рухнет, даже если этот вечер лишь краткий миг перед бурей, сейчас она позволяет себе принять это чувство целиком. Не анализировать, не сомневаться, не бояться. Просто жить. Она поднимает бокал, смотрит на игру света в рубиновой жидкости, потом переводит взгляд на Драко. Он как раз говорит что‑то о том, как впервые попробовал готовить, и в его глазах играет лёгкая самоирония. И в этот момент Гермиона понимает: она хочет запомнить всё. Каждую деталь. Штрих света на его скуле, изгиб губ, каждую родинку и каждый шрам. — О чём ты думаешь? — спрашивает он, заметив её взгляд. Она улыбается искренне, без тени сомнений. — Ни о чём. Просто о том, что сейчас мне хорошо. Он молчит, но в его глазах читается то же самое чувство. И этого достаточно. После ужина они вместе убирают со стола: без магии, неспешно, почти ритуально. Гермиона собирает тарелки, Драко относит их к раковине, изредка касаясь её руки, когда они пересекаются у стола. В воздухе ещё держится тёплый аромат еды и воска, а свечи, чуть оплывшие, продолжают разливать мягкий свет. Вдруг Драко замирает, поворачивается к ней и говорит спокойно, но с ноткой волнения: — У меня есть для тебя кое‑что. Он достаёт из внутреннего кармана небольшую коробочку: тёмное дерево, тонкая серебряная окантовка. Открывает её одним движением и протягивает Гермионе. Она замирает. На бархатной подкладке лежит браслет: тонкий, из переливающегося металла, усыпанного мелкими, словно роса, камнями. В свете свечей он вспыхивает сотней искр, будто собран из осколков звёзд. Гермиона медленно протягивает руку, берёт его, ощущая прохладу металла и едва уловимую пульсацию. Не физическую, а магическую, тонкую, как биение сердца. — Это не просто браслет, — поясняет Драко, глядя на неё внимательно, словно проверяет каждую её реакцию. — Он… С защитными чарами. Она поднимает глаза: — Какими? — От проклятий. От ядов. От ментального воздействия. Я работал над ним несколько недель. Перепробовал десятки формул, пока не добился нужного баланса. Он не тяжёлый, не будет мешать. Но если почувствуешь холод или лёгкое покалывание… Значит, сработал. Гермиона проводит пальцем по гладкой поверхности, ощущает едва заметные гравировки: сложные, витиеватые, словно древние руны. — Ты сам… сделал его? — переспрашивает она тихо. — Сам, — кивает он. — Не хотел, чтобы кто‑то ещё знал о нём. Даже домовики. Она молчит, рассматривая браслет, а потом медленно поднимает взгляд: — Он великолепный. Он чуть улыбается и говорит почти робко: — Ты не должна быть одна. Даже если меня не будет рядом. В комнате становится тихо. Только свечи чуть шелестят, да где‑то вдалеке слышен отдалённый шум ветра за окном. Малфой помогает ей надеть браслет на запястье. Он идеально подходит по размеру, словно был создан именно для неё. Металл теплеет от её кожи, а камни мерцают, будто впитывают свет. Она поднимает руку, смотрит, как он переливается, и чувствует не страх, не тревогу, а что‑то другое. Что‑то, похожее на нежную благодарность. — Спасибо, — шепчет она. Драко не отвечает. Он просто смотрит на неё, и в его глазах то, что не нужно озвучивать. Это — «я забочусь». Это — «ты важна». Это — «я буду рядом, даже когда умру». Гермиона медленно сокращает расстояние между ними. Она целует его: сначала осторожно, почти робко, словно проверяет, действительно ли это разрешено, действительно ли это их момент. Но едва ощутив ответ, её губы становятся настойчивее, а пальцы сами находят путь к его волосам, слегка сжимая пряди. Драко реагирует мгновенно: его руки обхватывают её талию, притягивают ближе, пока между ними не остаётся ни малейшего расстояния. Его поцелуй глубокий, жадный, но в то же время бережно хранящий ту хрупкую грань, за которой страсть не перерастает в необузданность. Их дыхание сбивается, становится прерывистым, сливается в единый ритм. Свечи мерцают, отбрасывая дрожащие тени на стены, будто сама комната дышит вместе с ними. Наконец, он чуть отстраняется, но лишь для того, чтобы посмотреть ей в глаза, а потом шепчет тихо, но с такой откровенностью, что по её телу пробегает волна мурашек: — Я хочу тебя. Эти слова звучат не как просьба, не как вопрос, а как признание, выстраданное, честное, лишённое всякой игры. Гермиона чувствует, как внутри всё сжимается от смеси желания и восторга, как сердце бьётся где‑то в горле, мешая ответить. Но ей и не нужно говорить. Её пальцы крепче впиваются в его плечи, а губы снова находят его губы: теперь уже без сомнений, без колебаний. Гермиона медленно расстёгивает пуговицы его рубашки, одну за другой, словно совершает ритуал, в котором каждое движение имеет вес и значение. Её пальцы слегка дрожат, но не от неуверенности, а от напряжения, от желания чувствовать, исследовать, дарить и принимать. Она прижимается губами к его груди: сначала едва ощутимо, потом с большей настойчивостью. Она чувствует губами тепло его кожи и учащённое биение сердца. Её губы скользят ниже, по рельефу пресса, оставляя за собой след из лёгких, почти невесомых поцелуев. Драко замирает, дыхание его становится прерывистым. Он хочет что‑то сказать, остановить её, задать вопрос, но слова застревают в горле. Когда она опускается перед ним на колени, он наконец находит голос: — Что ты делаешь? — произносит он, пытаясь поймать её взгляд, удержать её, вернуть в реальность, где ещё есть место сомнениям. Но Гермиона не отвечает. Её пальцы уже касаются ширинки его брюк, движения уверенные, без тени колебаний. Она смотрит на него снизу вверх: в её глазах мелькает чистая, откровенная решимость. — Благодарю тебя за ужин и подарок, — говорит она тихо, но твёрдо. Её голос звучит так, что у него перехватывает дыхание. Он пытается найти в себе силы возразить, но её руки, её взгляд, её близость лишают его воли. Гермиона продолжает, в её движения умело сочетаются нежность и страсть, осторожность и решимость. Она хочет запомнить каждую реакцию, каждый вздох, каждое мгновение, когда он теряет контроль, доверяясь ей полностью. Гермиона медленно высвобождает его член из белья. В комнате вдруг становится жарко. Свечи мерцают, тени танцуют на стенах, а время будто останавливается, растягиваясь в бесконечность. Она на мгновение задерживает взгляд, впитывая эту картину: Драко весь как натянутая струна, каждый мускул напряжён в отчаянной попытке сохранить самообладание. Потом осторожно, почти благоговейно, она касается губами нежной головки. Драко резко выдыхает: звук тонет в густой тишине, нарушаемой лишь тихим шелестом пламени. Гермиона не спешит. Её губы движутся медленно, с почти ритуальной внимательностью, исследуя, пробуя, запоминая каждую реакцию. Тёплый, чуть солоноватый вкус на языке, едва уловимый трепет под её прикосновениями — всё это лишь усиливает её собственное желание, разжигает огонь, который она больше не пытается сдерживать. Она берёт его глубже, плавно, осторожно, но без колебаний. Её язык рисует медленные круги, губы сжимаются чуть сильнее, и Драко наконец сдаётся: тихий, сдавленный стон срывается с его губ, а пальцы всё‑таки находят её волосы, но не для того, чтобы направлять, а чтобы удержаться, не упасть в эту бездну целиком. Его дыхание становится рваным, прерывистым, каждое движение её губ выбивает из него новый вздох, новый тихий всхлип, который он больше не в силах сдержать. Мышцы живота напрягаются, тело дрожит от напряжения, от отчаянной попытки продлить этот миг, не позволить ему оборваться слишком быстро. Гермиона чувствует, как он дрожит под её руками, как его пальцы сжимают её волосы, как его дыхание срывается в неровный шёпот: — Гермиона… В этом звуке всё: мольба, восхищение, отчаяние. Он больше не пытается держать себя в руках. Она уничтожила остатки его самообладания не силой, не напором, а этой тихой, сосредоточенной нежностью, от которой невозможно защититься. Драко резко тянет её вверх, заставляя подняться на ноги. Его движения стремительные, почти лихорадочные, но в них нет грубости, лишь отчаянная потребность быть ближе, слиться с ней воедино. Глаза его затуманены страстью: в их глубине плещется необузданное желание, от которого у Гермионы перехватывает дыхание. Она едва успевает осознать происходящее, когда он резко усаживает её на стол. Дерево холодит кожу сквозь ткань, но это ощущение мгновенно тонет в океане жара, разливающегося по телу. Его губы впиваются в её шею жадно, почти до боли, оставляя на коже горячие следы поцелуев. Каждое прикосновение языка, каждое лёгкое покусывание отзывается в ней волной дрожи. Он медленно спускается ниже, обнажая плечо, целуя нежную кожу там, где она особенно чувствительна. Пальцы его действуют стремительно, но точно: пуговицы кофты поддаются одна за другой, ткань распахивается, открывая взгляду округлую грудь. Соски напряжены, будто уже ждут его прикосновений. Драко на мгновение замирает, любуясь открывшейся картиной, а затем наклоняется, касаясь губами чувствительной горошины. Гермиона стонет: звук тонет в полумраке комнаты, смешиваясь с их прерывистым дыханием. Её пальцы впиваются в край стола, пытаясь найти опору в этом вихре ощущений. Она чувствует, как его руки скользят по её телу, исследуя, лаская, запоминая каждую линию, каждый изгиб. Его рука скользит ниже, движения уверенные и нетерпеливые. Пальцы ловко расстёгивают ширинку джинсов, проникают под ткань белья, и Гермиона не может сдержать тихого стона. Прикосновение его пальцев заставляет её вздрогнуть: она уже влажная, тёплая, полностью готовая. Драко на мгновение замирает, словно впитывая её реакцию, а затем начинает двигать пальцами медленно, осторожно, исследуя, подстраиваясь под её ритм. Сначала он вводит один палец: плавное, почти невесомое проникновение, от которого по её телу пробегает волна дрожи. Он прислушивается к каждому её вздоху, к каждому непроизвольному движению бёдер, подстраивается, дарит ровно столько наслаждения, сколько нужно, чтобы разжечь огонь ещё сильнее. Затем добавляет второй палец: чуть более ощутимое вторжение заставляет Гермиону выгнуться навстречу его руке. Её пальцы впиваются в край стола, костяшки белеют от напряжения, но она не пытается отстраниться. Напротив, подаётся вперёд, желая большего. Драко продолжает, его движения становятся увереннее, но не теряют нежности. Он следит за её лицом, ловит каждую эмоцию: приоткрытые губы, закатившиеся от удовольствия глаза, прерывистое дыхание. Его свободная рука скользит по её телу, а губы оставляют горячие следы поцелуев на груди, шее, плечах. Каждый поцелуй, как искра, усиливающая пламя, уже полыхающее внутри неё. Гермиона тихо всхлипывает, её голова откидывается назад, волосы рассыпаются по спине. Она чувствует, как нарастает напряжение внутри, как каждая клеточка тела отзывается на его прикосновения. Её бёдра непроизвольно двигаются в такт его руке, требуя большего, требуя скорости, глубины. Он чувствует её приближение к краю: лёгкую дрожь, участившееся дыхание, тихие, сдавленные стоны. И продолжает, не ускоряясь, не теряя контроля, но и не сдерживаясь. Драко медленно стягивает с неё джинсы вместе с бельём. Ткань скользит по коже, оставляя Гермиону полностью обнажённой в дрожащем свете свечей. Пламя отбрасывает мягкие блики на её тело, подчёркивая изгибы, придавая коже золотистое сияние. В этой полутьме она выглядит не просто привлекательной: она кажется воплощением чего‑то сокровенного, запретного и в то же время до боли прекрасного. Гермиона чувствует, как его взгляд скользит по ней не спеша, внимательно, будто он впервые видит её настоящую. В его глазах не просто желание, а что‑то глубже, почти благоговейное. И от этого взгляда ей становится одновременно и жарко, и немного неуютно. — Смотришь так, будто не считаешь мою худобу изъяном, — произносит она, слегка приподнимая подбородок, пытаясь скрыть лёгкую дрожь в голосе. Драко медленно поднимает глаза, встречается с её взглядом. В его улыбке нет ни насмешки, ни привычной иронии. Только честность, от которой у неё перехватывает дыхание. — Ты прекрасна,— шепчет он. И прежде чем она успевает что‑то ответить, его губы касаются её груди: сначала нежно, почти невесомо, затем увереннее, оставляя на коже следы тепла. Он целует её медленно, не торопясь, будто изучает каждый сантиметр её тела. Его губы скользят ниже: по животу, к самому чувствительному месту. Гермиона инстинктивно пытается сомкнуть бёдра, но он мягко, но настойчиво разводит их шире. Она задерживает дыхание, сердце колотится где‑то в горле, а потом… Его горячий язык касается её клитора легко, почти невесомо. Гермиона вздрагивает, из её груди вырывается судорожный вздох. Это ощущение новое, ошеломляющее, почти запредельное. Ещё никто и никогда не касался её там губами. Ещё никто не дарил ей такого откровенного, такого интимного прикосновения. Она впивается пальцами в край стола, пытаясь удержаться, но тело уже живёт своей жизнью. Каждое движение его языка посылает волны удовольствия, от которых её мышцы напрягаются, а дыхание становится всё более прерывистым. Драко не спешит. Он наслаждается её реакцией: тихими стонами, дрожью, непроизвольными движениями бёдер. Он знает, что делает, и это знание только усиливает её возбуждение. Малфой медленно отстраняется лишь на мгновение: его глаза встречаются с её взглядом, в котором смешались страсть, лёгкое смущение и нетерпеливое ожидание. Затем он вновь склоняется к ней, и его язык теперь осторожно проникает внутрь, вызывая у Гермионы судорожный вздох. Новые, ошеломляющие ощущения прокатываются по телу волной жара. Его движения то плавные, то чуть более настойчивые. Он изучает её, пробует на вкус, словно хочет запомнить каждую реакцию, каждый непроизвольный всхлип, срывающийся с её губ. Гермиона чувствует, как внутри нарастает напряжение, как каждая клеточка её тела отзывается на его прикосновения. Она пытается сдержать стоны, но они всё равно прорываются: тихие, прерывистые, полные невысказанного наслаждения. Её бёдра непроизвольно приподнимаются, подаваясь навстречу его губам, требуя большего. Язык Драко продолжает ласкать её, то погружаясь глубже, то скользя по самым чувствительным точкам, то едва касаясь её, заставляя вздрагивать от острого удовольствия. Затем он вводит в неё сразу два пальца: плавно, но уверенно, чувствуя, как она инстинктивно напрягается от нового ощущения, а потом расслабляется, принимая его. Его движения то медленные, почти ленивые, то чуть более ритмичные. Он находит идеальный темп, от которого её бёдра непроизвольно приподнимаются навстречу. Гермиона уже не пытается контролировать себя. Её стоны звучат свободно, без стеснения, сливаясь с тихим шелестом их дыхания и едва уловимым звуком его движений. Она чувствует, как внутри нарастает новая волна: более мощная, всепоглощающая, от которой всё тело напрягается в сладостном ожидании. Драко чередует ласки: то углубляет проникновение пальцев, то усиливает давление языка, то ненадолго отстраняется, чтобы тут же вернуться с новой силой. Он словно дирижирует её удовольствием, точно зная, когда добавить интенсивности, а когда замедлиться, продлевая этот момент. Её пальцы впиваются в его волосы, костяшки белеют от напряжения. Она пытается что‑то сказать, но слова тонут в прерывистых вздохах и стонах, превращаясь в бессвязные звуки, полные чистого, необузданного наслаждения. Когда волна оргазма накрывает её, Гермиона выгибается всем телом, издавая протяжный, почти отчаянный стон. Её мышцы сжимаются вокруг его пальцев, а тело содрогается в ритме пульсирующих ощущений, которые распространяются по всему телу, лишая её последних остатков самообладания. Драко медленно поднимается, его пальцы нежно, почти невесомо скользят по её бёдрам, оставляя за собой след из мурашек. Каждое прикосновение, как обещание продолжения, как тихий шёпот: «Это ещё не всё». — Драко… Это великолепно, — шепчет Гермиона, всё ещё не в силах выровнять дыхание. Её голос звучит приглушённо, с лёгкой хрипотцой, которая делает слова ещё более искренними, ещё более откровенными. Он отвечает ей лёгкой улыбкой, затем наклоняется и оставляет мягкий поцелуй на её плече, заставляя её вздрогнуть от нового прилива ощущений. И тут она чувствует его член: горячий, пульсирующий, нетерпеливо прижимающийся к ней. Одно лёгкое движение: и он мягко толкается в неё, погружая их обоих в новую волну безумного удовольствия. Гермиона выдыхает его имя: негромко, почти беззвучно, но он слышит. Конечно, слышит. Его руки крепче сжимают её бёдра, удерживая, направляя, задавая медленный, тягучий ритм, от которого всё внутри сжимается в предвкушении. Их взгляды встречаются: в его глазах плещется страсть, смешанная с чем‑то более глубоким, почти трепетным. Он не спешит, словно хочет растянуть этот момент, запомнить каждую секунду, каждый вздох, каждый стон. Гермиона поднимает руки, проводит пальцами по его рукам, ощущая под ладонями напряжённые мышцы, тепло разгорячённой кожи. Её пальцы впиваются в него, когда он углубляет толчок, заставляя её выгнуться навстречу, полностью отдаться этому ощущению. Драко чуть ускоряется: его движения становятся резче, ритмичнее, дыхание сбивается, превращаясь в короткие, рваные вдохи. Мышцы его напрягаются, на коже проступает лёгкая испарина, а пальцы крепче впиваются в её бёдра, будто он пытается удержаться на краю, продлить этот миг. Гермиона стонет ещё громче. Её пальцы впиваются в его руки, ногти оставляют едва заметные следы, но это лишь подстёгивает его, заставляет двигаться ещё отчаяннее. Она чувствует, как он вздрагивает: сначала едва заметно, потом всё сильнее, его тело напрягается в последней волне напряжения, а затем… Она слышит его короткий стон и ощущает тёплую волну его спермы внутри себя. Гермиона выгибается, из её груди вырывается протяжный, дрожащий стон, который тонет в его глухом, сдавленном выдохе. Её мышцы непроизвольно сжимаются вокруг него, продлевая удовольствие, заставляя его содрогнуться ещё раз, уже почти безвольно, почти отчаянно. Драко медленно наклоняется к ней, оставляя короткий поцелуй на её губах. Гермиона закрывает глаза, чувствуя, как её собственное сердцебиение постепенно замедляется, но внутри всё ещё пульсирует от послевкусия только что пережитого. Она проводит пальцами по его спине, ощущая, как под кожей перекатываются напряжённые мышцы, как его тело постепенно расслабляется. Ни он, ни она не говорят ни слова. Всё уже сказано без слов: в прикосновениях, в стонах, в этом полном, всепоглощающем единении, которое стало кульминацией их долгой, мучительной игры в недосказанность.