Часть 40

Гермиона просыпается, когда солнце уже склоняется к закату, окрашивая комнату в приглушённые янтарные тона. В висках тупой, настойчивый пульс, будто кто‑то методично бьёт молоточком по голове изнутри. Голова тяжёлая, словно налитая свинцом, а в горле сухость, оставшаяся после беспокойного сна. Она медленно приподнимается, опираясь на локоть, и бросает взгляд на прикроватную тумбочку. Там, в тусклом свете угасающего дня, выстроились в ряд флаконы с зельями. Они молчаливые свидетели её бессонных ночей. Вчерашнее снотворное сделало своё дело: погрузило в вязкий, сон без сновидений, но не смогло стереть боль, не уняло пульсирующую тяжесть в голове. Гермиона протягивает руку, нащупывает нужный флакон с бледно‑зелёной жидкостью, от которой исходит едва уловимый мятный аромат. Откупоривает, делает глоток, морщится от горьковатого привкуса, но через несколько мгновений чувствует, как напряжение в висках чуть ослабевает. Комната кажется чужой: слишком тихой, слишком пустой. За последние три дня сюда не заглянул ни один человек. Никто не стучал в дверь с назойливым предложением поесть, никто не заходил со словами «Как ты?». И за это Гермиона благодарна. Благодарна за тишину, за одиночество, за возможность не притворяться, что всё в порядке. Она опускает голову на подушку, закрывает глаза, но перед внутренним взором тут же вспыхивают образы: резкие, болезненные. Воспоминания, от которых не скрыться даже во сне. Как Блейз принимает смертельный луч, спасая её. Как Драко перестает дышать… Гермиона решает выйти из комнаты. Медленно, почти механически, она спускается по лестнице, ступени едва слышно поскрипывают под её шагами. Из гостиной доносится приглушённый гул голосов и негромкий детский лепет: там Джинни возится с малышом, а Гарри о чём‑то беседует с Кингсли. Она останавливается в дверях. Мгновенно все взгляды обращаются к ней. В этих взглядах: смесь тревоги, осторожности и невысказанной жалости. Гермиона осознаёт, как выглядит: бледная, с тёмными кругами под глазами, с потухшим взглядом, в котором больше нет привычного огня. Мёртвая изнутри. — Гермиона… — тут же произносит Джинни, мгновенно откладывая игрушки и поднимаясь. В её голосе столько заботы, что это почти больно. — Хочешь поесть? Я сварила суп и… — Нет, — качает головой Гермиона, даже не дослушав. От одной мысли о еде к горлу подкатывает тошнота. Она скрещивает руки на груди, словно пытаясь защититься, и делает несколько шагов в комнату. Краем глаза замечает малыша в руках Джинни. Гермиона пытается найти в себе хоть каплю тепла, чтобы улыбнуться, но губы не слушаются. Улыбка не рождается: только тень попытки. — Я хочу поговорить наедине, — заявляет она, поворачиваясь к Кингсли. Кингсли, не задавая лишних вопросов, коротко кивает и указывает на дверь кухни. Гермиона следует за ним, ощущая, как с каждым шагом тяжесть в груди становится всё ощутимее. Она знает: разговор будет непростым. Но иного выхода нет. Гермиона не тратит времени на предисловия. Едва переступив порог кухни, она смотрит Кингсли в глаза и произносит твёрдо, без колебаний: — Я хочу знать, как всё было, когда Драко пришёл к тебе. Я уверена, что есть что‑то, что ты не рассказал мне. Кингсли медлит. Его взгляд скользит по её лицу: по печальным глазам, по напряжённо сжатым губам, по рукам, скрещённым на груди, словно она пытается удержать себя в целости. Он вздыхает: — Гермиона, ты уверена, что хочешь сейчас говорить об этом? — Да, — тут же отвечает она, не давая ему шанса закончить разговор. — Кингсли, я хочу знать всё. Теперь, когда он… когда его нет, я имею право знать. Кингсли медленно подходит к окну, потирает переносицу, словно пытаясь собраться с мыслями. Потом, не оборачиваясь, говорит: — Драко сделал не просто предложение. Он поставил меня перед фактом. Сказал, что либо ты соглашаешься и приходишь добровольно, либо он придёт за тобой сам. Но будут жертвы. Гермиона чувствует, как внутри что‑то обрывается. Она сжимает кулаки, но голос держит ровным: — Почему ты не сказал об этом сразу? — Таким было его условие, — тихо отвечает Кингсли, наконец поворачиваясь к ней. — Он сказал, что я должен молчать. Сказал, что поможет Ордену, если я пойду навстречу и уговорю тебя варить зелья для Лорда. Он делает паузу, словно взвешивая каждое слово: — И я рад, что мне не пришлось уговаривать тебя, потому что… Это было бы неправильно с моей стороны. Но несмотря на то, что он был нашим врагом, он хотел уберечь тебя… Гермиона закрывает глаза. Перед внутренним взором образ Драко: его взгляд, его голос, его упрямая, почти безумная решимость. — Уберечь… — шепчет она, и в этом слове горечь, гнев и бесконечная тоска. — А себя он уберечь не захотел. Кингсли молчит. Он знает: никакие слова не облегчат эту боль. Никакие объяснения не вернут того, кто уже ушёл. — Он знал, на что идёт, — наконец произносит Кингсли. — И он выбрал тебя. — Пойми, Гермиона, у него не было другого выбора. У него… не было будущего, — голос Кингсли звучит ровно, но в нём слышится неподдельная тяжесть. — Сейчас война почти окончена. Битвы, конечно, продолжаются, но они локальные, небольшие. Мы с этим разберёмся. Он делает паузу, глядя на её застывший профиль, и продолжает: — Но потом, когда война закончится… Пожиратели и приспешники Лорда будут осуждены. Как думаешь, Драко хотел провести всю жизнь в Азкабане? Гермиона молчит. В голове хаос. Она пытается найти контраргументы, зацепиться за хоть какую‑то надежду, но слова Кингсли бьют точно в цель. — Его приговор мог быть мягче, учитывая обстоятельства, — произносит она наконец, но тут же осознаёт, что говорит пустые, бессмысленные фразы. На руках Драко кровь её соратников. Она помнит лица тех, кто погибал в муках. Помнит слёзы матерей, разбитые судьбы, разрушенные дома. И как бы ни разрывалось её сердце, как бы ни хотелось верить в чудо — правда неумолима. Ему точно бы не удалось избежать наказания. Это понимание опускается на неё, словно свинцовый плащ. Она представляет его в зале суда: бледного, с высоко поднятой головой, но обречённого. Представляет решётки Азкабана, холодный ветер, свист цепей. И понимает: он знал это. Знал с самого начала. — Он выбрал путь, который считал единственно верным, — тихо говорит Кингсли. — Он выбрал спасти тебя. Он… Любил тебя. Гермиона закрывает глаза. Она ни разу не слышала от него этих простых слов. Да и слова ей были не нужны, ведь она и так знала это. В горле ком, в груди пустота, которую не заполнить словами. Драко не искал оправданий. Не пытался спрятаться. Не пытался усложнить ей жизнь. Он просто сделал выбор. Кингсли осторожно касается её плеча: лёгкое, почти невесомое прикосновение, словно он боится нарушить хрупкое равновесие, в котором она сейчас существует. — Гермиона, ты должна вернуться. Ты очень нужна Ордену, — его голос звучит мягко, но твёрдо, без тени сомнения. — У нас много раненых, и очень не хватает колдомедиков… Гермиона медленно кивает. Не потому, что готова. Не потому, что боль утихла или стало легче дышать. А потому, что понимает: это необходимо. Ради тех, кто ещё жив. Ради тех, кто продолжает сражаться. Ради тех, кому нужна её помощь. Жертва Драко не должна быть напрасной. Она закрывает глаза на мгновение, собирая внутри себя осколки воли, которые ещё остались. Затем выпрямляется. Он видит, как в её глазах, ещё полных боли, загорается слабый, но устойчивый огонь. Огонь, который не погаснет. — Начнёшь завтра, — говорит он. — Сейчас тебе нужно отдохнуть. Гермиона снова кивает, но уже знает: отдых — это роскошь, которую она пока не может себе позволить. Впереди работа. Работа, которая поможет ей не утонуть в горе окончательно. Она делает шаг к двери, затем оборачивается: — Спасибо за честность, Кингсли. Он лишь молча склоняет голову. И в этом жесте больше, чем слова. В нём признание её силы. Признание её права на боль. И молчаливое обещание: она не останется одна.

***

Штаб Ордена располагается в новом месте, поскольку прежняя база разрушена. Нынешнее здание лишено прежней парадной строгости: здесь всё дышит спешкой, необходимостью, выживанием. Гермиона идёт по длинному коридору, стены которого увешаны портретами погибших: каждый лик застыл в безмолвной памяти. Она двигается медленно, взгляд скользит по лицам, а в груди нарастает тяжесть, не заглушаемая ни зельями, ни усталостью. Вот портрет Рона. Спокойный, улыбающийся, чуть удивлённый, будто он и сам не верит, что его больше нет. Гермиона останавливается. В её глазах нет ни слёз, ни сожаления. Только глухая, выжженная пустота. Теперь все знают: Рон погиб. Все знают: его убил Малфой. Но никто не знает, что сделал Рон. Никто не знает, что он изнасиловал её. Что он почти сломал её. И никто не догадывается, что Гермиона плачет по Малфою больше, чем по Уизли. Она стоит перед портретом, и в тишине коридора ей кажется, что Рон смотрит на неё с немым упрёком. — Пошёл ты, — тихо произносит Гермиона и идёт дальше. Грейнджер не хочет никому говорить о том, что её связывало с Малфоем. Ей не страшно осуждение. Она просто устала. Устала объяснять, оправдываться, носить в себе чужие ожидания, чужие боли, чужие правды. Она не чувствует в себе прежней силы — той неукротимой, яростной энергии, что вела её сквозь тьму. Теперь внутри только усталость и тихий, упрямый огонь, тлеющий на дне души. Но ей нужно найти эти крохи силы. Эти искры воли. В лечебнице её ждут раненые. Кто‑то должен держать их за руки, когда они просыпаются от боли. Кто‑то должен говорить: «Не сдавайся». Кто‑то должен верить в это, даже если сам уже не верит. Гермиона сжимает кулаки, ощущая, как ногти впиваются в кожу. Это больно. Но боль — это жизнь. Она идёт дальше по коридору мимо портретов, мимо памяти, оставляя прошлое позади…