Часть 44

Гермиона сидит за столом в своей маленькой кухне, обхватив чашку чая обеими руками. Взгляд рассеянно скользит по узору на скатерти, мысли где‑то далеко. Она машинально берёт ложку, начинает размешивать сахар. Тишину разрывает резкий стук. Гермиона вздрагивает, чашка дрожит в руке, на скатерть падает несколько тёмных капель. У окна сова. Перья взъерошены, клюв крепко сжимает конверт. Она встаёт, подходит к окну, распахивает створку и осторожно снимает письмо, чувствуя шероховатую текстуру пергамента. Сова тут же взмахивает крыльями и исчезает в сером небе. Гермиона переворачивает конверт. Вверху герб Министерства магии, а ниже чёткий штамп: «Официальное уведомление». Пальцы слегка дрожат, когда она ломает восковую печать. Разворачивает лист, читает строки, и мир на мгновение замирает. «Уважаемая мисс Грейнджер, Вы приглашаетесь в качестве свидетеля на слушание по делу Драко Люциуса Малфоя, назначенного на 10 ноября в 10:00 в Зале суда № 2 Министерства магии. Ваше присутствие обязательно. С уважением, Департамент магического правопорядка». — Твою мать, — шепчет она, и звук собственного голоса кажется чужим, далёким. Прикрывает глаза, но перед внутренним взором тут же возникает заголовок «Ежедневного пророка», который она прочла утром: «Драко Малфой сдался Министерству. Ожидается суд». Сердце бьётся так громко, что, кажется, его стук отдаётся в висках. Она и так весь день на нервах, перебирала в голове тысячи «что, если…», пыталась представить, как он выглядит сейчас, что чувствует, о чём думает. Но это… это реально. Это не слухи, не домыслы. Это бумага, печать, дата, время. Это значит, что всё по‑настоящему. Готова ли она пойти? Готова ли она увидеть его? Мысль пронзает, как молния. Вспоминает его глаза: серые, холодные, но в редкие мгновения тёплые, почти нежные. Вспоминает голос, чуть насмешливый, но всегда внимательный, когда он говорил с ней наедине. Вспоминает его прикосновения и вкус губ. Руки сжимают пергамент, края слегка загибаются. Она делает глубокий вдох, пытается унять дрожь, но сердце стучит ещё громче, ещё отчаяннее. Волна паники накатывает, но за ней что‑то другое. Не страх. Не отчаяние. Решимость. Она не может остаться в стороне. Даже если это разобьёт её окончательно. Очередной стук, но теперь уже в дверь, заставляет Гермиону вздрогнуть. Она резко поднимается с кресла, прячет письмо в шкаф, захлопывает дверцу и спешит к двери. На пороге: Гарри и Джинни. На руках у Джинни Джеймс Сириус, уже заметно подросший, с любопытными глазами и пухлыми ручками, тянущимися к блестящей дверной ручке. — Привет, — улыбается Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно, буднично. — Привет. Надеюсь, ты не занята? — спрашивает Джинни, слегка приподнимая малыша, которого увлекла дверная ручка. — Нет, входите, — тут же отзывается Гермиона, быстро сглатывая ком в горле и пытаясь стереть с лица следы только что пережитой паники. Пока Гарри и Джинни разуваются, Гермиона берёт малыша на руки. — Привет, приятель. Ты так подрос… — шепчет она, прижимая тёплое тельце к груди. Его ладошки тут же тянутся к её волосам, к пуговицам кофты, и на мгновение, всего на миг, мир сужается до этого простого, живого тепла. Они проходят на кухню. Джинни ставит на стол вишнёвый пирог, от которого идёт лёгкий аромат корицы и свежей выпечки. Гермиона машинально включает чайник, слышит, как он начинает тихо шуметь, набирая температуру. Но тишина длится недолго. — Ты… уже получила письмо из Министерства? — вдруг спрашивает Гарри, и в его голосе слышна осторожная напряжённость. Джинни едва заметно шипит, пихает его локтем в бок, бросает быстрый взгляд на Гермиону. — Да, — отвечает Гермиона. Дрожь в пальцах выдаёт её, но она сжимает край столешницы, выравнивает дыхание. — Если ты не хочешь идти, я могу сделать так, чтобы тебя не трогали и… — начинает Гарри, но она перебивает. — Нет, всё в порядке. Я пойду, — заявляет Гермиона, поворачиваясь к друзьям. Её взгляд твёрд, хотя внутри всё ещё дрожит. — Я нужна там как свидетель. Она говорит это, и сама пытается поверить. Пытается убедить себя, что это просто обязанность, что она сможет стоять в зале суда, смотреть на него и не развалиться на части. — Гермиона, ты точно в порядке? — осторожно спрашивает Джинни, внимательно вглядываясь в её лицо. Гермиона делает глубокий вдох, словно собираясь с силами. — Ты… наверняка в шоке и… — продолжает Джинни, подбирая слова. — Да, Джинни, конечно, я в шоке, — признаёт Гермиона, глядя куда‑то в сторону. — Я думала, что Драко умер. А он жив… и… он поступил очень подло. Но я не злюсь. Она замолкает на мгновение. Голос звучит ровно, но в глазах буря невысказанных эмоций. — А ещё он убил сотни человек, наших соратников. Он должен ответить за свои поступки, — добавляет она твёрже, будто убеждая не только собеседников, но и себя. Гарри недоверчиво смотрит на неё, слегка наклонив голову. В его взгляде читается сомнение: он знает Гермиону слишком хорошо, чтобы поверить в эту холодную решимость. Джинни вдруг кивает, словно принимая её слова за чистую монету. — Верно, Гермиона. Но я думала, что твои чувства к нему… Гермиона резко поднимает взгляд. В нём сталь, почти вызов. — У меня больше нет никаких чувств к нему, — уверенно заявляет она. — Всё это в прошлом. Джинни переглядывается с Гарри, а Гермиона повторяет про себя, как заклинание: «У меня больше нет никаких чувств». И верит. Хотя бы на мгновение. Чайник щёлкает, сообщая, что вода закипела. Обыденный звук, будто напоминание: жизнь продолжается. Даже когда сердце готово вырваться из груди.

***

Гермиона стоит перед раскрытым шкафом, разглядывая ряды одежды так пристально, словно от выбора наряда зависит исход сегодняшнего дня. Это не просто поход в Министерство. От того, как она будет выглядеть и держаться, может зависеть куда больше, чем кажется на первый взгляд. Она перебирает вещи: то достанет строгую юбку, то отложит её в сторону, то возьмёт блузку, и снова вернёт на место. Время тянется невыносимо медленно, а решение всё не приходит. Наконец, после долгих раздумий, она останавливается на юбке‑карандаш и блузке с длинными рукавами: лаконично, строго, без намёка на эмоции. Именно то, что нужно. Переодевшись, Гермиона подходит к зеркалу. Волосы… Она собирает их в аккуратный пучок, но несколько непослушных кудрявых прядей всё же выбиваются, обрамляя лицо. Она смотрит на своё отражение: сдержанная причёска, строгий силуэт, бледное лицо. Выглядит как человек, готовый к серьёзному испытанию. Руки дрожат. Она сжимает пальцы, пытаясь унять мелкую дрожь, но это не помогает. Мысли крутятся вокруг одного: что она скажет? Как посмотрит на него? Справится ли с тем, что её ждёт? Гермиона достаёт из ящика маленький флакон с зельем бледно‑голубого оттенка. Зелье для успокоения. Она долго колеблется, глядя на мерцающую жидкость, но понимает: сегодня ей нужна ясность, нужна выдержка. Без этого не обойтись. Откупоривает флакон, делает один глоток. Холодная волна мягко разливается по телу, унимая дрожь, замедляя бешеный ритм сердца, проясняя мысли. Но внутри всё ещё живёт страх. Страх не сыграть роль до конца, не удержать маску, не совладать с тем, что рвётся наружу. «Сегодня я должна быть сильной», — мысленно повторяет она. Министерство магии сегодня похоже на растревоженный улей. Толпы людей заполняют коридоры, лестницы, галереи, и почти никто из них не явился по официальному вызову. Они пришли сами. Пришли, чтобы увидеть его. В воздухе гудит напряжённая тишина, прорезаемая отдельными выкриками. Глаза горят злобой, руки сжимаются в кулаки при одном упоминании имени. Это не свидетели — это потерпевшие. Те, кто потерял родных, друзей, любимых. Сегодня они пришли не искать справедливости. Они пришли насладиться местью. Гермиона пробирается сквозь толпу, чувствуя на себе взгляды. Кто‑то шепчется, кто‑то откровенно разглядывает её, будто пытаясь угадать, какую роль она сыграет в этом спектакле. Вдали она замечает Гарри и Джинни. Они стоят у массивных дверей Зала суда № 2, среди других вызванных свидетелей. Гермиона подходит, кивает им коротко, сдержанно. — Ты в порядке? — шепчет Джинни, сжимая её ладонь. Гермиона кивает. Говорит не сразу, поскольку слова застревают в горле. — Да. Всё хорошо. Но внутри всё дрожит. Каждая мышца, каждая жилка: всё кричит, всё рвётся наружу. Страх. Боль. Неизвестность. Она заставляет себя дышать ровно, медленно, глубоко. Держись. Держись. Она поднимает взгляд на двери зала. Резные, тяжёлые, они кажутся вратами в иной мир — мир, который абсолютно точно вот-вот разрушит её. Гарри кладёт руку ей на плечо: лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно даёт силы. Гермиона входит в зал суда вместе с Гарри и Джинни. Пространство давит: высокое сводчатое помещение, каменные стены. Воздух густ и тяжёл, пропитан напряжением, злобой, ожиданием расправы. Они едва находят место: скамья тесная, люди плотно прижаты друг к другу. Гермиона садится, чувствуя, как колени дрожат под строгой юбкой. Она сглатывает, пытается выровнять дыхание, но паника уже поднимается откуда‑то из груди, сдавливает горло, туманит взгляд. Чтобы не потерять себя, она крепко сжимает кулаки. Ногти впиваются в нежную кожу ладоней: резкая, почти болезненная вспышка. Это отрезвляет. Это напоминает, что она должна держаться. Но самое страшное начинается позже. Судья стучит молотком, требует тишины. Голос его звучит глухо, но властно, и гул в зале медленно стихает. Все взгляды устремляются к центру. И тогда раздаётся скрежет. Металл визжит по каменным плитам, когда клетку медленно поднимают наверх из-под земли. Люди замирают. Кто‑то шипит, кто‑то сжимает кулаки, кто‑то шепчет проклятия. Гермиона забывает дышать. В следующую секунду она видит его. Белая макушка растрепанных волос. Осунувшееся лицо с кровоподтёками и синяками. Мысль о том, что его избивали, больно жалит её сердце… Глаза, которые когда‑то смотрели на неё с теплом, с чем‑то неуловимым: теперь пустые, словно выжженные изнутри. Её сердце пропускает удар. Потом болезненно сжимается. Его взгляд скользит по залу равнодушно, отстранённо. Пока не встречает её. Всего на миг что‑то меняется в его глазах. Что‑то живое. Что‑то, что она не может назвать. Но это длится долю секунды. Потом маска возвращается. Там снова холод. Пустота. Гермиона чувствует, как пальцы дрожат, как кровь стучит в ушах. Она хочет отвести взгляд, но не может. Это он. Реальный. Здесь. В клетке. И всё, что было между ними: все слова, взгляды, прикосновения, признания и страстные ночи — теперь превращается в тяжёлый, неподъемный груз, который она должна нести одна. Зал гудит. Судья снова стучит молотком. Заседание начинается…