Часть 45

Драко видит её, и внутри всё взрывается. Гермиона здесь. Среди свидетелей. Он стискивает зубы так, что скулы сводит. В висках стучит одна мысль: разъебать бы Поттера. Он ведь обещал. Обещал уберечь её от этого дерьма, защитить от необдуманных поступков. И всё равно она здесь. Бледная, с этим своим упрямым выражением лица, которое он так хорошо знает. «Глупая», — думает он с почти болезненной нежностью. — «Конечно, она захочет сделать глупость. Подставить себя. Как всегда». Он смотрит на неё, жадно, будто пытается запомнить каждую черту. Она не изменилась. Всё такая же худая, но будто стала бледнее, будто свет в ней притушили. Её пышные кудри собраны в строгий пучок, и он жалеет, что не видит их полностью: не видит, как они рассыпаются по плечам, как переливаются в свете. Ему бы хотелось. Чёрт, так хотелось бы увидеть их. Судья что‑то говорит: монотонный, официальный голос, заполняющий зал. Драко не слушает. Его взгляд прикован к Гермионе. Он ловит её взгляд на секунду, и в этой секунде целый мир: невысказанные слова, невыплаканные слёзы, непрощённые обиды. Прости меня. Ты не должна была становиться частью этого дерьма, – мысленно произносит Драко и дико злится, что заколдованная клетка не позволяет ему проникнуть к ней в голову и сказать это. — Подсудимый, вы понимаете, в чём вас обвиняют? — голос судьи режет тишину. Драко отрывает взгляд от Гермионы. Медленно поворачивает голову к судье. В его глазах холодная, почти безразличная ясность. — Да, — отвечает он, не задумываясь. — И я признаю свою вину. Зал замирает. Кто‑то ахает, кто‑то шепчется. Драко чувствует эти взгляды, но ему всё равно. — Незачем проводить судебные слушания, если и так всё кристально ясно, — добавляет он, глядя прямо перед собой. Судья резко вскидывает голову. Его молоточек ударяет по столу с оглушительным стуком. — Вы не вправе решать за суд, подсудимый! — голос звучит жёстко, почти гневно. — Вы будете соблюдать все необходимые процедуры! Драко понимает, что это не суд. Это цирк. Показное соблюдение процедуры, торжественные реплики — всё это лишь декорации для толпы. Люди хотят зрелища, хотят видеть, как убивают врага, хотят ощутить себя частью великого возмездия. И они имеют на это право. После всего, что он натворил, после крови, которую пролил, после боли, которую причинил. Он не вправе отказывать им в этом спектакле. «Пусть смотрят, — думает он, медленно переводя взгляд на ряды зрителей. — Пусть наслаждаются». Каждый из присутствующих здесь потерял кого‑то. Каждый пришёл сюда не за правдой, а за местью. И это тоже справедливо. Его судьба решена задолго до этого дня, задолго до этих стен. Он пришёл сюда, чтобы поставить точку. Пусть это шоу. Пусть публичная казнь под аплодисменты. Он не станет мешать. Драко почти не вслушивается в монотонный голос судьи, в сбивчивые речи свидетелей. Мысли где‑то далеко: в сумрачных коридорах памяти, где нет зала суда, нет ревущей толпы, нет железной клетки. Он отстранённо отмечает лишь механические детали: стук молотка, шорох пергаментов, напряжённые взгляды. Но всё меняется, когда называют её имя. — Гермиона Джин Грейнджер, расскажите, как и при каких обстоятельствах вы встретились с подсудимым Драко Люциусом Малфоем во время войны. Он мгновенно собирается. Взгляд фокусируется на ней. Гермиона выходит к стойке уверенно, с прямой спиной, без тени нервозности. Ни дрожи в пальцах, ни бегающего взгляда, будто она не в зале суда, а на встрече с друзьями. Она прочищает горло, на мгновение встречается с ним взглядом, и в этой краткой вспышке он видит то, что никто другой не заметит: страх, боль, решимость. Драко едва заметно качает головой. Без слов, без звука: только движение глаз, только тихий призыв: уходи. Откажись. Просто уйди отсюда. Но она начинает говорить: твёрдо, чётко, без запинки: — По словам Малфоя, Волан‑де‑Морт был слаб, и ему требовались специальные зелья для поддержания сил и сохранения жизни. Малфой предложил Кингсли сделку… Я должна была варить зелья для Лорда в обмен на информацию для Ордена. Зал замирает. Кто‑то ахает, кто‑то шепчется, но Драко не слышит. Он смотрит на неё, и видит не свидетельницу, а ту самую Гермиону, которую знал: упрямую, бесстрашную, готовую на всё ради справедливости. Её голос звучит ровно, но он чувствует, как внутри неё всё дрожит. Каждое слово, как шаг по тонкому льду. — Малфой утверждал, что без этих зелий Волан‑де‑Морт не сможет поддерживать физическую форму. Он… — она делает паузу, взгляд снова мелькает в его сторону, — Он рисковал. Он знал, что если правда вскроется, его казнят. Но он всё равно пошёл на это. Драко закрывает глаза. Глупая. Зачем ты это делаешь? Судья перебивает: — Вы утверждаете, что подсудимый действовал в интересах Ордена? — Я утверждаю, что он как и все члены Ордена хотел смерти Лорда. Хотел, чтобы война прекратилась, — отвечает Гермиона, и в её голосе — сталь. — Он помог нам больше, чем многие готовы признать. Зал гудит. Кто‑то возмущённо выкрикивает, кто‑то одобрительно кивает. Драко чувствует, как в груди что‑то сжимается: не страх, не гнев, а что‑то другое, почти невыносимое. Она не просто даёт показания. Она защищает его. И это страшнее любой казни. — Но… — продолжает Гермиона. — Это не отменяет того факта, что он убийца, и на его руках кровь членов Ордена. Гермиона смотрит на него, и в её взгляде нет ни тени сомнения. Только ненависть. Только боль. Боль за тех, кого он убил. За тех, чьи имена теперь лишь выгравированы на холодных камнях мемориалов. За тех, кто не вернулся с войны, оставив после себя лишь пустоту в сердцах близких. Драко коротко вздыхает. Этот взгляд режет глубже любого заклинания. Он ненавидит себя за то, что снова, в который раз, заставляет её страдать. За то, что даже пытаясь исправить ошибки, лишь множит их. За то, что её глаза больше не светятся теплом при виде него, а горят лишь огнём праведного гнева. Она выпрямляется, голос звучит ровно, но в нём несокрушимая твёрдость: — Сколько бы хороших дел он ни сделал… Ему не отмыть свои руки от крови наших соратников. Зал взрывается шёпотом. Кто‑то одобрительно кивает, соглашаясь. Кто‑то бросает на Гермиону взгляды, полные уважения. Но для Драко всё это лишь фоновый шум. Он видит только её. Слышит только её голос. И понимает: она говорит правду. Горькую, беспощадную, но правду. Его руки действительно в крови. И никакие благие намерения не смогут этого изменить. Он опускает взгляд, сжимая кулаки в бессильной ярости. Не на неё, а на себя. На ту часть себя, что когда‑то выбрала путь, ведущий сюда. В эту клетку. Под этот приговор. Судья склоняет голову, пристально глядя на Гермиону. В зале ни шороха. Все замирают, ловя каждое слово. — Скажите, мисс Грейнджер, за время сотрудничества Драко Малфой хоть раз проявлял к вам жестокость? — его голос звучит ровно, почти бесстрастно, но в нём сквозит наживка. Гермиона не колеблется. Она качает головой, взгляд твёрдый, безо всякого намёка на сомнение: — Нет. Судья чуть приподнимает бровь, словно не ожидая такого ответа. — Он оскорблял вас? Упрекал из‑за того, что вы маглорождённая? — Нет, ваша честь, — отвечает Гермиона, и в её тоне нет ни тени дрожи. Только холодная ясность. Пауза. Судья перелистывает пергамент, будто сверяясь с записями, затем снова поднимает глаза. — Вы подтверждаете, что мистер Малфой убил Рона Билиуса Уизли? Гермиона замирает на долю секунды, настолько мимолётно, что заметит лишь тот, кто знает её слишком хорошо. Её губа едва заметно дрожит, но она тут же поджимает её, возвращая лицу невозмутимость. — Да, — кивает она без колебаний. Зал тихо гудит. Кто‑то вздыхает, кто‑то перешёптывается. Но Гермиона не смотрит по сторонам. Только вперёд. — Вы подтверждаете, что именно он сжёг здание штаба Ордена? — Да, — снова кивает она, голос не дрожит, но в глазах есть тень чего‑то невысказанного. Судья наклоняется чуть ближе, словно пытаясь уловить малейшую ноту сомнения. — Вы знаете, почему он это сделал? Гермиона поджимает губы. Тишина затягивается: долгая, тяжёлая, будто сама атмосфера зала сжимается вокруг неё. Она чувствует на себе взгляды: и тех, кто ждёт её слабости, и тех, кто надеется на правду, и главное — его взгляд. Наконец, она говорит: — Нет, ваша честь. Я могу лишь предположить, что это часть плана Лорда, и он просто выполнял поручение. Её слова повисают в воздухе. Она не лжёт. Но и не говорит всего. Судья кивает, делает пометку на пергаменте. — И последний вопрос, мисс Грейнджер, — произносит судья, откладывая пергамент и пристально глядя на Гермиону. — Вас с Драко Малфоем связывали какие‑то романтические отношения? Присутствующие в зале громко охают и начинают перешёптываться. Грудь Гермионы сдавливает невидимой рукой. Воздух будто сгущается, становится тяжёлым, почти осязаемым. Она чувствует, как тысячи взглядов впиваются в неё, ждёт малейшей дрожи, малейшего срыва. Но внешне нет ни тени волнения. Лишь лёгкая складка между бровей, будто сам вопрос оскорбил её, показался нелепым, недостойным даже размышления. — Нет, ваша честь, — отвечает она твёрдо, без колебаний. Голос звучит ровно, холодно, окончательно. Зал тихо вздыхает. Но Гермиона не смотрит по сторонам. Она держит взгляд прямо, будто этот вопрос не более чем досадная формальность, не заслуживающая ни эмоций, ни раздумий. Судья кивает, удовлетворённо, будто получил именно тот ответ, на который рассчитывал. — Вы можете присесть. — Благодарю, ваша честь, — коротко произносит Гермиона и делает шаг назад, возвращаясь на место свидетеля. На мгновение её взгляд встречается с взглядом Драко. Он сдержан. Слишком сдержан. Ни гнева, ни боли, ни обиды — лишь ледяная маска, за которой невозможно разглядеть ничего. Но она знает: за этим спокойствием буря. Он слышал её холодные слова. Гермиона опускает глаза, сжимая пальцы. Она выдержала. Она ответила. И теперь остаётся только ждать. Чего? Приговора? Последствий? Или того момента, когда можно будет наконец выдохнуть и позволить себе быть не свидетельницей, а просто женщиной, которая устала страдать. Драко не отводит от неё взгляда, будто хочет что-то сказать. Но между ними только тишина. И тяжёлый взгляд сквозь разделяющее их пространство зала суда…