Часть 46

Зал суда застывает в напряжённой тишине: лишь шелест пергаментов и сдержанные перешёптывания нарушают гнетущую атмосферу. Визенгамот выслушивает последних свидетелей, и теперь все взгляды прикованы к судье, восседающему за массивным столом из тёмного дуба. — Я хочу сделать важное заявление, — произносит он, поднимая руку в тяжёлом перстне. Его голос, усиленный магией, разносится по всему залу, заставляя каждого прислушаться. — Обычно суд предусматривает более длительные перерывы между заседаниями. Однако, учитывая исключительные обстоятельства данного дела, следующее заседание, на котором будет вынесен окончательный приговор Драко Люциусу Малфою, состоится двенадцатого ноября в десять часов утра. Слова повисают в воздухе, словно тяжёлые свинцовые облака перед грозой. Гермиона чувствует, как внутри всё обрывается. 12 ноября. Уже послезавтра. Она выдыхает коротко, судорожно, будто из неё вышибли воздух. Взгляд мечется к Драко, который сидит в железной клетке, словно загнанный зверь в вольере. Его лицо бесстрастно, но в глубине серых глаз читается та самая безмолвная решимость, которую она так хорошо знает. Послезавтра всё решится. Казнь? Или Азкабан? Никаких отсрочек, никаких шансов на пересмотр. Только холодный, беспощадный вердикт. Паника накрывает её волной, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Она пытается удержать себя в руках, но страх проникает в каждую клеточку, сковывает движения, туманит разум. Что она может сделать за эти два дня? Что должна сделать? Гермиона сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет, но лишь на мгновение. Мысли снова разбегаются, сталкиваются в хаотичном вихре. Она вновь смотрит на Драко. Его взгляд холодный, непроницаемый. Он не просит помощи. Не ждёт спасения. Он принял свою судьбу. Но она… она не может смириться. В зале царит движение: свидетели покидают места, судьи переговариваются, публика начинает расходиться. Но для Гермионы всё это лишь размытый фон. Главное осознание: если она ничего не предпримет, послезавтра всё закончится. Она встаёт, едва сдерживая порыв броситься к нему, сказать хоть что‑то. Но между ними решётка, стража, десятки глаз, ждущих малейшего проявления слабости. Гермиона делает шаг назад, затем ещё один. Она должна уйти. В её голове уже зреет план: хрупкий, почти невозможный, но единственный, что у неё есть. Она найдёт способ. Даже если для этого придётся разрушить всё. Гермиона стремительно направляется к выходу: шаги резкие, почти механические, будто она боится остановиться, дать себе секунду на раздумье. Но едва она достигает арочного проёма, чья‑то рука хватает её за локоть, резко, но не грубо, заставляя замереть. Она оборачивается. Гарри. Его лицо напряжено, глаза полны беспокойства, которое она сейчас воспринимает как непростительную помеху. — Куда ты? — спрашивает он, не отпуская её руку. Внутри вспыхивает злость. Какого чёрта ему вдруг надо знать, куда она идёт? — В уборную, — отрезает Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне… нужно прийти в себя. Гарри не отпускает её. Его взгляд пристальный, изучающий, будто он пытается прочесть её мысли сквозь оболочку сдержанности. Затем он делает шаг ближе, наклоняется к её уху и говорит тихо, почти шёпотом: — Я знаю, что ты что‑то задумала, Гермиона. Так вот: не стоит. Не губи себе жизнь. Просто… уйди. Уедь из города, пока всё это не уляжется. Возьми отпуск, ладно? Гермиона хмыкает, и в этом звуке горечь, раздражение и капля отчаяния. — Отпуск? — переспрашивает она, глядя ему в глаза. — Гарри, я ценю твою заботу, но я не ребёнок. И я сама решу… Её перебивает голос Джинни: — В чём дело? Она подходит к ним, переводит взгляд с Гарри на Гермиону, и в её глазах плещется смесь тревоги и недоумения. Гермиона делает глубокий вдох, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость спокойствия. Она знает: сейчас нельзя выдать себя. Нельзя показать, что внутри неё бушует ураган. — Всё в порядке, — говорит она, заставляя голос звучать ровно. — Просто… Гарри волнуется за меня, а я хочу побыть одна. Джинни смотрит на неё долго, внимательно, словно пытается проникнуть сквозь броню слов. Затем она делает шаг вперёд, мягко кладёт ладонь на плечо Гермионы. — Если тебе нужно поговорить… мы рядом. Ты знаешь это, да? Гермиона кивает, чувствуя, как в груди сжимается что‑то горячее. Она хочет сказать «спасибо», но слова застревают в горле. Вместо этого она просто улыбается коротко, натянуто, и снова делает шаг к уборным. Грейнджер резко толкает дверь и врывается внутрь. Тишина. Пустота. Только гулкое биение сердца отдаётся в ушах. Она выдыхает коротко, судорожно, и опирается на раковину, чувствуя холод мрамора на разгорячённой коже. Поднимает взгляд к зеркалу. Лицо бледное, глаза горят лихорадочным огнём, волосы в беспорядке. Она смотрит на себя, будто пытается разглядеть в отражении ту самую Гермиону, которая всегда знала, что делать. Ту, что решала самые сложные загадки, находила выход из безвыходных ситуаций, держала всё под контролем. Сейчас контроль ускользает. Но она не позволит себе рассыпаться. Без лишних движений она открывает кран, наклоняется и опрыскивает лицо холодной водой. Капли стекают по щекам, капают на одежду, но это отрезвляет. На секунду мир становится чётче. Она снова смотрит в зеркало. Кивает себе коротко, решительно. Нет времени на истерики. Нет времени на сомнения. Каждая секунда на счету. Гарри уже заподозрил неладное. Джинни тем более. Если они поймут, что она задумала… Всё рухнет. Гермиона вытирает лицо бумажным полотенцем, комкает его, бросает в корзину. Движения резкие, выверенные. В голове уже складывается цепочка шагов. Она не может позволить себе сдаться. Не сейчас…

***

Клетка со скрипом опускается вниз, с глухим ударом врезаясь в каменный пол темницы. Драко едва успевает сгруппироваться, и вот уже вокруг него сомкнулись сырые стены, а за спиной лязгает решётка. — Лицом к стене! — рявкает мракоборец, и его голос эхом отскакивает от холодных камней. Драко молча выполняет приказ. В движениях нет ни суеты, ни сопротивления. Только холодная сосредоточенность. Мракоборец взмахивает палочкой и наручники на запястьях Малфоя с тихим звоном рассыпаются в прах. Он замирает на мгновение, затем хрипло смеётся: — Забавно, Малфой. Но я рад, что ты оказался таким наивным кретином. Думал, что сможешь получить оправдание, если придёшь и сдашься? Драко медленно поворачивается. В глазах тлеет что‑то тёмное, неукротимое. — Я и не думал получать оправдание, — отвечает он ровным, почти безразличным тоном. — О, значит, раскаиваешься? — мракоборец делает шаг вперёд, его лицо искажается в издевательской усмешке. — Смешно. Оставь эти бредни для Визенгамота. А я… я возьму всю свою семью, и мы придём посмотреть на твою казнь. Поверь, это будет лучшим событием в моей жизни — и в жизни моих детей, которые познали ужасы войны в столь юном возрасте. Из‑за таких мразей, как ты. Тишина. Только капли воды, стекающие по стенам, отсчитывают секунды. Драко не отводит взгляда. В его глазах только ледяная пустота. — Ты так уверен, что я причина их боли? — спрашивает он тихо, почти шёпотом. — Или просто удобно верить в это? Мракоборец резко разворачивается, глаза пылают яростью. — Что ты сказал?! — рычит он, шагнув к Драко. Голос дрожит от бешенства. — Ты ещё смеешь дерзить мне, ублюдок?! Его пальцы сжимают волшебную палочку с такой силой, что костяшки белеют. На губах кривая, почти безумная ухмылка. — Круцио! Заклинание бьёт точно в грудь. Драко чувствует, как невидимый молот вколачивает его в каменный пол. Тело скручивает судорога, каждая кость будто плавится, каждый нерв становится оголённым проводом под напряжением. Он падает на колени, затем валится на бок. Каменный пол холодит щеку, но это ничто по сравнению с адской болью, разрывающей тело на части. Голова кажется раздувшейся до невероятных размеров, будто череп вот‑вот лопнет, разлетится осколками. Жгучая волна прокатывается от кончиков пальцев до макушки, заставляя мышцы дёргаться в неконтролируемом спазме. Дыхание вырывается хриплыми, прерывистыми всхлипами. Он пытается сжать зубы, не издать ни звука, но из горла всё же прорывается глухой стон. За полгода он успел отвыкнуть от этого. После смерти Тёмного Лорда никто не подвергал его пыткам Круциатусом. Он почти забыл, каково это, когда боль становится единственным, что существует в мире. Когда нет ни мыслей, ни чувств, ни прошлого, ни будущего: только бесконечный, всепоглощающий огонь. Мракоборец стоит над ним, наслаждаясь зрелищем. Его глаза горят торжеством, на лице сияет маска жестокого удовлетворения. Он не спешит снимать заклинание, пока Драко впивается пальцами в холодный камень, пытаясь найти хоть какую‑то точку опоры в этом вихре боли. Тело предаёт. Ещё один стон рвётся наружу, и мракоборец усмехается. — Вот так, Малфой, — шепчет он. — Теперь ты знаешь своё место. Наконец он опускает палочку. Боль отступает, оставляя после себя лишь изнеможение и дрожь в каждом мускуле. Драко лежит, тяжело дыша, пытаясь собраться с силами. В голове туман, а в глазах пелена. — Увидимся на казни, Малфой, — бросает он через плечо. — И тогда ты поймёшь, каково это — быть лицом к лицу с теми, чьи жизни ты разрушил. Дверь темницы хлопает, оставляя Драко в полумраке. Он медленно проводит рукой по лицу, словно стирая последние следы эмоций. В тишине, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием, Драко медленно закрывает глаза. Тело всё ещё содрогается: отголоски Круциатуса пульсируют в каждой клетке, но постепенно, капля за каплей, боль начинает отступать. В сознании, словно спасительный маяк в бурю, возникает её образ. Медовые глаза: тёплые, глубокие, способные и обжечь, и согреть. Пышные кудри, будто вспыхивающие золотом в лучах солнца. И эти веснушки… Россыпь крошечных звёзд на носу и щеках, которые он так любил разглядывать в редкие мгновения покоя. Уголок его губы дёргается: едва заметное движение, почти неуловимое. Но это уже не гримаса боли. Это подобие улыбки. Слабой, хрупкой, но настоящей. Он представляет, как она смотрит на него не с презрением, не с ненавистью, а с тем самым выражением, которое видел лишь несколько раз: смесь нежности и упрямой решимости защитить. И в этот миг боль, ещё недавно разрывающая его на части, окончательно растворяется. Вместо неё приходит тихое, но мощное осознание. Чувства к Гермионе не исчезли. Они не угасли под грузом вины, не рассыпались в прах от ненависти окружающих, не сломались под ударами судьбы. Они окрепли. Углубились. Превратились в ту силу, что способна держать его на плаву даже в самой тёмной бездне. Он мысленно повторяет её имя, словно заклинание, способное исцелить. Гермиона. И впервые за долгое время ему кажется, что он не один. Что даже здесь, в этой сырой темнице, он не одинок. Дыхание становится ровнее. Сердце бьётся спокойнее…