Часть 47

Следующие сутки сливаются для Драко в бесконечную череду боли. Время теряет смысл, растворяется в чередовании мучительных вспышек и коротких передышек между ними. Каждый новый приступ Круциатуса обрушивается, словно молот. Сначала резкий, ослепляющий удар в грудь. Затем волна огня, растекающаяся по венам, превращающая кости в расплавленный воск, а нервы в оголённые провода под высоким напряжением. Мракоборец не спешит. Он наслаждается каждым мгновением. Выдерживает заклинание дольше, чем следовало бы. Наблюдает, как Драко корчится на холодном полу, как пальцы судорожно скребут по неровным камням, оставляя на них кровавые полосы. — Ну что, Малфой? — шепчет он, склоняясь над ним. — Всё ещё веришь, что заслуживаешь снисхождения? Драко не отвечает. У него нет сил даже на то, чтобы поднять голову. Он лишь сжимает зубы, пытаясь удержать крик, который рвётся из горла. Когда пытка заканчивается, мракоборец уходит, не оставив ни капли воды, ни крошки еды. Только холод каменных стен и тяжёлый запах сырости. Драко остаётся лежать. Его тело теперь одна сплошная рана. Мышцы дрожат от перенапряжения, кожа горит, будто её облили кипятком. В голове туман, сквозь который пробиваются обрывки мыслей: «Сколько ещё?» «Доживу ли я до суда?» Ему кажется, что прошла уже неделя. Не сутки, а целая неделя бесконечной агонии. Он потерял счёт времени, потерял ощущение реальности. Есть только боль. Только холод. Только тьма. Он пытается вспомнить что‑то светлое: лицо Гермионы, её голос, её взгляд. Но образы расплываются, ускользают, растворяются в новой волне страдания, когда дверь снова открывается и мракоборец возвращается. — Ну что, отдохнул? — усмехается он, поднимая палочку. — Пора продолжить. И снова вспышка. И снова огонь. И снова бесконечность боли, в которой нет ни начала, ни конца. Драко чувствует, как сознание начинает уплывать. Он цепляется за последние крохи воли, за те обрывки воспоминаний, что ещё хранят тепло. Гермиона. Её улыбка. Её голос. Но даже они постепенно тускнеют, растворяясь в безмолвном крике, который звучит только у него в голове. Но сколько ещё он сможет продержаться? В камеру врываются трое мракоборцев. Их шаги гулко отдаются в сыром полумраке, нарушая тягостное одиночество Драко. — Надо оставить его живым, — бросает первый, осматривая распростёртое на каменном полу тело. Голос ровный, почти равнодушный, будто речь идёт не о человеке, а о предмете, который нужно сохранить до назначенного срока. — Будет сложно, но мы справимся, — хмыкает второй, поднимая палочку. Резкий взмах, и невидимая сила рывком поднимает Драко в воздух, заставляя встать на дрожащие ноги. Он едва удерживает равновесие: колени подгибаются, перед глазами плывут тёмные пятна. — Выглядишь хреново, Малфой, — замечает второй мракоборец, окидывая его презрительным взглядом. — Но ты обязан дожить до суда. Не думай, что мы позволим тебе так легко от нас улизнуть. Ещё один взмах палочки, и верхняя часть тюремной робы с треском разрывается, обнажая грудь. Холодный воздух темницы касается разгорячённой, покрытой ссадинами и кровоподтёками кожи. Драко стискивает зубы, пытаясь унять дрожь, но тело предательски содрогается. Третий мракоборец молча подходит ближе, произносит короткое заклинание, и магические цепи с лязгом обвивают запястья Драко, приковывая его руки над головой к железному крюку, вмурованному в стену. Он повисает, едва касаясь пола носками ботинок, каждый мускул кричит от напряжения. Мракоборец достаёт небольшой хрустальный флакон с мутно‑зелёной жидкостью. — Это зелье поддержит твоё сердце, — говорит он, поднося флакон к пересохшим губам Драко. — Чтобы ты стоял на ногах. Чтобы ты чувствовал всё до конца. Драко пытается отвернуться, но магический захват заставляет его открыть рот. Горькая, едкая жидкость заливается в горло, обжигая изнутри. На мгновение боль отступает, сменяясь странным, неестественным притоком сил, будто кто‑то подбросил дров в угасающий костёр. — Ну что, Малфой, — усмехается второй, снова поднимая палочку. — Продолжим? В руках мракоборца бесшумно появляется нож: холодный, отточенный, с едва заметным голубоватым отливом металла. Драко фиксирует взгляд на лезвии, и в груди сжимается ледяное предчувствие: он знает, что последует дальше. Мракоборец приближается неторопливо, словно смакуя момент. Его глаза: пустые и бесстрастные скользят по измученному телу Драко, оценивая, примериваясь. В воздухе пахнет железом, потом и чем‑то едким: зельем, которое ещё пульсирует в венах, поддерживая сознание на грани обморока. Драко не отводит взгляда. Он не просит пощады. Не умоляет. Только сжимает челюсти, готовясь. Острый край лезвия касается кожи сперва едва ощутимо, как дуновение ветра. Затем резко, делая точный надрез. Боль вспыхивает мгновенно: жгучая, рвущая, пронзающая всё тело насквозь. Драко вздрагивает, но не издаёт ни звука. Мышцы напрягаются до предела, пальцы судорожно сжимаются в кулаки, впиваясь ногтями в собственные ладони: лишь бы не дёрнуться, не показать слабость. — Терпи, — хрипло произносит мракоборец, не отрывая взгляда от своей работы. Лезвие скользит дальше. Каждое движение — новая волна боли. Каждая секунда, как испытание на излом. Тёплые капли крови проступают на разрезах, медленно стекают вниз: по рёбрам, по напряжённому прессу, оставляя за собой липкие, блестящие дорожки. Кожа горит, будто её опаляют огнём, а внутри всё сжимается в тугой, нестерпимый узел. Драко закрывает глаза. Перед внутренним взором мелькают обрывки: свет каштановых кудрей, россыпь веснушек на носу, тёплый взгляд, который он так редко позволял себе ловить. Он вдыхает резко, сквозь зубы, пытаясь удержать сознание в фокусе. Боль — это всего лишь боль. Она не может стереть то, что живёт внутри. Не может уничтожить то, за что стоит держаться. Мракоборец наконец отступает на шаг, опускает нож и с холодным удовлетворением разглядывает свою работу. Двое его напарников подходят ближе, склоняют головы, словно оценивая произведение искусства. В их взглядах мрачное торжество, смесь презрения и злорадного любопытства. Драко медленно опускает голову. Взгляд скользит по груди, и он видит. Чётко очерченные, кровоточащие буквы складываются в одно‑единственное слово: «Убийца». Кровь стекает по контурам букв, делая их ещё более рельефными, будто выжженными в самой плоти. Он молчит несколько секунд, затем поднимает взгляд, встречаясь с глазами мракоборцев. В его взгляде ни мольбы, ни страха. Только усталая, почти насмешливая твёрдость. — Ладно, что дальше? — хрипло произносит он, голос звучит глухо, но в нём нет дрожи. — Признаться, меня утомили ваши нелепые попытки причинить мне боль. Слова вырываются сами, будто защитный механизм, последний бастион гордости, который он не готов сдать. Он и сам не понимает, зачем провоцирует их, когда едва держится в сознании, когда каждое движение отдаётся вспышкой боли. Но остановиться уже не может. — Это всё, на что вы способны? — спрашивает он, глядя прямо в глаза ближайшему мракоборцу. В его тоне не вызов, а почти скучающее разочарование, будто он ожидал большего. И это срабатывает. В глазах мракоборцев вспыхивает новая волна ненависти. Один из них резко шагает вперёд, сжимает кулаки. — Ты ещё смеешь ухмыляться? — рычит он, но Драко лишь едва заметно, почти неуловимо усмехается. — Почему же? — переспрашивает он, и в его голосе звучит что‑то близкое к иронии. — Нет. Просто констатирую факт. Вы думаете, что причиняете мне боль? Но вы даже не представляете, что такое настоящая боль. Мракоборцы замирают. В их взглядах смесь ярости и замешательства. Они ожидали криков, мольбы, отчаяния. Но не этого. Не холодного, почти философского спокойствия, не этой странной, непоколебимой уверенности. Один из мучителей медленно разминает шею: хруст суставов отчётливо раздаётся в гнетущей тишине темницы. Его глаза горят холодным, почти безумным огнём. Он вытягивает палочку вперёд, губы шевелятся, произнося заклинание: тихое, но от этого не менее зловещее. Из кончика палочки с шипением вырывается нечто тёмное, извивающееся длинный, гибкий кнут, словно сотканный из самой тьмы. Он пульсирует, будто живое существо, жаждущее боли. — Показать тебе настоящую боль, значит? — спрашивает мракоборец, и в его голосе звучит почти наслаждение. Резкий взмах, и кнут со свистом рассекает воздух. Драко едва успевает моргнуть, прежде чем острая, ослепляющая боль пронзает правую щеку. Хлыст врезается в кожу, рассекая её. Тёплая кровь тут же струится по лицу, капает на грудь. Он не успевает даже вдохнуть, не успевает собраться с мыслями: новый удар обрушивается на грудь, разрывая уже истерзанную кожу. Затем ещё один по напряжённому прессу, оставляя после себя багровую полосу, пульсирующую огнём. Удары сыплются один за другим: ритмично, методично, будто мракоборец отбивает какой‑то безумный такт. Каждый удар как жгучий укус ядовитой змеи, впрыскивающей в раны чистый яд. Боль вспыхивает, растекается по телу, заполняет каждую клетку, каждый нерв. Драко сжимает зубы до хруста, пытаясь удержать крик. Его тело дёргается от каждого удара, мышцы напрягаются до предела, но он не падает: цепи держат его, растягивают, выставляют напоказ его страдания. Кнут свистит в воздухе, снова и снова находит свою цель. Лицо. Грудь. Живот. Спина. Нет ни секунды передышки, ни мгновения покоя. Только боль. Только огонь. Только тьма. В глазах темнеет. Сознание мечется на грани обморока, но зелье, влитое ранее, не позволяет ему уйти в спасительное забытье. Он вынужден чувствовать всё. До конца. Драко не помнит, в какой момент всё заканчивается. Лишь обрывки: свист кнута, жгучая боль, тёмные пятна перед глазами… А потом внезапная тишина и ощущение свободного падения. Его тело с грохотом обрушивается на каменный пол, когда магические цепи, удерживавшие руки, наконец распадаются. Он проваливается в темноту, теряя сознание, но даже там, в беспамятстве, каждое нервное окончание пульсирует, кричит от боли. Сколько времени проходит: часы или минуты — он не знает. Но вдруг сквозь вязкий туман небытия пробивается звук: скрежет металла, тихий голос. Драко пытается разлепить веки. Это даётся с невероятным трудом, будто ресницы склеены кровью и потом. Сквозь пелену головокружения и размытые очертания он видит… Поттера. Тот открывает дверь клетки, его силуэт колеблется в полумраке, но в глазах явное беспокойство. — Чего тебе, Поттер? — выдавливает Драко тихо, едва слышно. Голос звучит хрипло, будто чужой. Он даже не пытается подняться. Тело не слушается, каждая мышца кричит от боли. — Если пришёл в очередной раз говорить о том, какой я кретин, то лучше проваливай… Ты не сдержал обещания. Поттер не отвечает. Он молча заходит в клетку, его взгляд скользит по измученному телу Драко, по кровавым полосам на груди, по рассечённой щеке, по запекшейся крови на полу. В его глазах не торжество, не злорадство, а что‑то другое, почти неуловимое. Он опускается на корточки рядом с Драко, но не прикасается. — Мерлин! Что они с тобой сделали? — наконец произносит Поттер. В его голосе только волнение и… страх. Драко хмурится, но не придаёт этому значения. Всё тело кричит от боли, каждый нерв обнажён, и любые эмоции кажутся лишними, ненужными. Однако он всё же вздрагивает, когда Поттер вдруг протягивает руку и касается его плеча: осторожно, почти невесомо. — Твою мать, Поттер, не трогай меня! — вырывается у Драко. Голос хриплый, надломленный, но в нём всё ещё слышна привычная колючая гордость. — Драко, это я, — тихо, но твёрдо говорит Поттер. И в этот момент сердце Малфоя пропускает удар. Его взгляд цепляется за нечто на запястье Поттера: знакомый браслет, тонкий, изящный, с едва заметными гравировками. Тот самый, что он когда‑то подарил Гермионе. Драко замирает. В голове хаос. Мысли мечутся, пытаясь ухватиться за реальность, но она словно ускользает. Он хмурится, всматривается внимательнее, будто боится ошибиться. Затем, почти шёпотом, произносит: — Гермиона?