Глава 2. «...то, что было...»

— Ты сказал, школа стала началом. Что именно произошло? — её голос звучал сухо, официально. Почти спокойно. Она пыталась говорить как наблюдатель, не как участник какого-то мистического кружка по вызову духов. Том не ответил сразу. Склонил голову, будто слушал не её, а что-то за гранью стекла. Тишина отозвалась гулом как в глубокой воде. — Тогда я понял, что страх — главная валюта и универсальный стимул, — произнёс он наконец. — Все боятся потерять что-то: имя, любовь, власть, лицо. Я просто… научился этим пользоваться. И знаешь, лучше царствовать в аду, чем прислуживать на небесах. — А что потерял ты? — Веру, — усмехнулся он. — Сначала в Бога, потом в людей, потом в самого себя. Зато приобрёл вечность. Не самый худший обмен, не находишь? — Вечность — слишком громкое слово за пару десятков лет в образе недо-змеи, — холодно ответила Гермиона. Глаза Тома недобро сверкнули, а челюсть еле заметно сжалась. — В итоге ты без вечности, а по ходу твоего пути к ней слишком много людей умерло, потому что ты не вынес чужого выбора. Думаю, что обмен неудачный, как ни крути. Он чуть наклонился вперёд, и зеркало отразило его глаза — еще не красные, не демонические, а серые человеческие, даже с каким-то оттенком лёгкой усталости. — А ты вынесла чужие выборы, Гермиона? Когда твой дружок Поттер выбрал семью, а не тебя. Когда Уизли выбрал карьеру, а не любовь. Когда Министерство выбрало удобство и комфорт верхушек, а не справедливость. У Гермионы перехватило дыхание, а глаза распахнулись чуть шире. — Ты… — — Я читаю мысли? Нет. Просто ты говоришь тише, чем думаешь. Твои действия выдают тебя с потрохами. Тишина зазвенела между ними, словно натянутая струна. — Это не одно и то же, — наконец сказала она. — Я училась жить после больших потерь, и никто не пострадал из-за меня. — Да, кроме тебя самой. Это, и правда, не одно и то же, Гермиона. Она хотела возразить, но поняла, что не может. Том не угрожал, и именно это пугало сильнее всего. Смерть, зло можно понять, даже рационализировать иногда. Но мягкая, логичная и понимающая тьма, которая говорит с тобой на твоём языке, гораздо опаснее. — Скажи, — спросила она после еще одной долгой паузы, — зачем ты убивал, если утверждаешь, что хотел только власти и вечности? — Потому что власть и сила — не цель, а следствие. Чтобы быть Богом, нужно доказать, что ты можешь творить и разрушать. Без жалости и сомнений. — Но ты же понимал, что станешь монстром? Том привалился плечом на край рамы внутри зеркала и улыбнулся одним уголком губ. — А если монстр — это просто человек, у которого закончилось терпение? Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холод. Не как озноб, а как прикосновение. Словно кто-то медленно провёл пальцем вдоль позвоночника, следуя за её изгибами. — Ты будто до сих ищешь оправдание всем ужасам, которые сделал. — Вряд ли мне это нужно, Гермиона. Смерть стирает все грехи, насколько ужасными они бы не были. Это утверждает даже Визенгамот, вспомни, — ответил он мягко. — Но вот ты еще жива. И у меня есть догадка, что найти оправдание хочется как раз тебе, а не мне. Гермиона вскочила со стула, пытаясь движением убрать дрожь с рук. Потерев себя за плечи и обогнув кресло по кругу, она снова взглянула на Риддла. — А теперь твоя очередь, — сказал Том. — Моя? — Исповедь только у священников бывает односторонней. Что-то я не вижу на тебе рясы. Ну или она прячется под твоим мышиным серым костюмом. Грейнджер опешила и нервно и зло дернула полы твидового пиджака вниз. Еще какой-то полупризрак из прошлого века будет предъявлять ей модные претензии! Сам носил одни и те же жуткие мантии и, мало того, явно пренебрегал маникюром! — О, наконец-то я вижу новые эмоции этим вечером! — Риддл почти рассмеялся и тряхнул кудрями. — Но возвращаясь к нашей милой болтовне: если хочешь понять, ты должна позволить и самой быть понятой. — Это не сделка, — тихо возразила она. — Любой разговор — сделка. Ты задаёшь вопросы, я отвечаю. Теперь задаю я, а ты берешь с меня пример и не юлишь. Его голос не требовал, но в нём было что-то, что не оставляло выбора. Гермиона чувствовала: если сейчас отвернётся или откажется, зеркало замолчит навсегда. А если останется, то начнётся что-то, что уже не закончить простым «Фините Инкантатем». Слова отразились эхом внутри зеркала, множась, пока не превратились в гул. Сделка… сделка… — Хорошо, — выдохнула она. — Один вопрос. Сначала свой последний задам я, а затем ты свой один. — Один, — кивнул он. — Пока. Она сглотнула и подошла ближе к зеркалу, чтобы увидеть мельчайшие оттенки его эмоций. Карие глаза скользнули вверх, чтобы посмотреть в серые. — Почему ты в итоге всё-таки выбрал зло, даже понимая все последствия? Том рассмеялся и наклонил голову вправо и влево, разминая шею. Смешок был негромким, но этот звук будто прошёл сквозь её кожу. — Потому что добро оказалось скучным. Оно всегда ждёт благодарности. А зло очень самодостаточно и прекрасно довольствуется собой. Он посмотрел на неё внимательнее и сам придвинулся еще ближе. — А теперь ты. Что ты потеряла в своём добре, Гермиона? Она хотела ответить «ничего». Но в горле стоял комок, зеркало будто втянуло воздух из комнаты, и слова осели внутри, не дойдя до языка. Пальцы за спиной сцепились в тугой замок, делая больно. Спина напряглась будто сдерживая ее от падения. — Себя, — сказала она наконец, когда больше не видела смысла лгать себе. И ему. — Вот и всё, — произнёс Том почти шепотом. — Теперь ты начинаешь понимать. На стекле снова колыхнулись тени, их отражения будто стали ближе, границы между мирами размягчились. Она уже не знала, где кончается он, где начинается она, так близко они стояли друг к другу. Гермиона почувствовала, как её пальцы снова коснулись амальгамы зеркала и поверхность чуть дрогнула под подушечками. — Мы не должны это продолжать, — сказала она неуверенно. — Ты ведь не из тех, кто закрывает книги на середине, разве нет? Особенно, если книга оказывается про тебя саму, — усмехнулся он. — Ты — просто идеальная героиня: правильная, рациональная, уставшая. И теперь, когда нет войны, тебе некого побеждать, — он сделал паузу. — Так зачем тебе свет, если ты больше не видишь тьму? В кабинете запахло озоном, совсем как перед грозой, воздух стал сухим и металлическим. По краю зеркала прошла едва заметная трещина. Гермиона скользнула по ней взглядом. — Но ведь ты теперь не можешь остановиться, попробовав тьму на вкус, — продолжил он спокойно. — А я не хочу. Тишина прорезалась потусторонним шелестом, будто кто-то засмеялся в ответ на их странные реплики. Она хотела отпрянуть от зеркала, но взгляд Тома удержал её. В нём было всё — и лёд, и пламя, и что-то, что заставляло сердце замереть испуганным белым кроликом перед пастью василиска. И тогда Гермиона поняла: это уже не разговор между ней и мертвецом из прошлого.Это исповедь между двумя живыми тенями, которые слишком долго прятались от своих собственных зеркал. Он задавал вопросы, она отвечала. Она задавала — делился он. И с каждой новой взаимной правдой в них обоих росло что-то объединяющее и тёмное. Они больше не исповедовались друг другу. Они исповедовались дьяволу, который слушал из глубины мира зазеркалья или из глубины их собственных душ. И чем дольше длилась ночь, тем труднее было понять, с какой стороны отражения кто из них стоит.