Глава 27. Восставший

Сознание возвращалось медленно. Просто непозволительно медленно. Первым, что ощутил Чарли, был холод. Слишком сильный, даже по меркам ранней весны в Хогвартсе. Кроме того, он лежал на чем-то твердом, как будто вообще на каменной плите. — … нужно будет сообщить его родителям. Чарли поежился, попытался открыть глаза, но у него никак не получалось. Тело совершенно не слушалось. И, судя по премерзкому ощущению, еще и отказывалось дышать. — И сообщите студентам, что завтра мы отправляем их домой, — Дамблдор, видимо, был на грани нервного срыва, его голос старчески дребезжал, чего за ним ранее не наблюдалось. — Боюсь, это конец для Хогвартса. Что же, поделом мне. Я был отвратительным директором. — Альбус… — раздавшийся рядом голос профессора Макгонагалл тоже дрожал. — Не говори глупостей. Ты — отличный директор и… — И тем не менее, Минерва, я совершил ужасную ошибку, не проявив ни настойчивости при обращении к Лиге, ни осторожности с сообщениями. Гибель мистера Уилсона — моя вина. Я не должен был оповещать всех о том, что он пожертвовал нам мандрагору… Этим я спровоцировал преступника, кем бы он ни был. Старый я дурак! Еще бы всего пару дней — и мы бы уже все узнали и тогда можно было бы… — Альбус, но… Что-то внутри Чарли дрогнуло. Не мысль — скорее инстинкт, примитивный и упрямый, как у тонущего. Тело все еще не слушалось, грудь была сдавлена, будто на нее положили тяжелую каменную плиту, но Чарли понимал, что вдохнуть надо любой ценой, потому что знал — второго раунда переговоров с Тенью со всеми ее странностями он не переживет… Как бы странно это ни звучало. С первой попытки ничего не вышло. Со второй — из горла вырвался сиплый, тонкий свист, больше похожий на звук, который издает ржавая дверная петля, чем на дыхание живого человека. Воздух не выходил — он буквально резал изнутри, словно Чарли пытался втянуть в легкие ледяные осколки. Вроде получилось. Чарли резко, судорожно вдохнул — и в ту же секунду боль накрыла его везде и целиком, без остатка. Она была везде: в позвоночнике, в груди, в висках, в пальцах, даже в зубах. Казалось, что каждую кость ломают, сращивают заново и снова ломают, каждую мышцу выкручивают, а под кожу как будто разом вонзились тысячи и тысячи иголок. Его скрутило, он выгнулся дугой, не осознавая движения, и закричал. — Р-А-А-А-А-А-А-А-Г-Х-Х! Крик вышел дикий, сорванный и какой-то не вполне человеческий. И этот крик почти сразу перетек в жуткую смесь свиста и хрипов, с которыми он снова задышал. Впрочем, кричал не он один. — Мерлин всемогущий! — вскрикнула мадам Помфри. — А-а-а! О, а это, похоже, вскрикнул от чистого, неприкрытого ужаса, Дамблдор. Кроме того, где-то неподалеку раздался короткий вскрик пополам со всхлипом, а затем послышался глухой звук — похоже кто-то грохнулся на пол, потеряв сознание. — Минерва! Но Чарли этого уже почти не слышал. Боль продолжала рвать его изнутри, заставляя тело содрогаться в неконтролируемых спазмах. Но он дышал. Воздух входил и выходил рывками, с хрипом и бульканьем, будто легкие мало того, что забыли, как это делается, но еще и вдруг забились по меньшей мере цементом. Перед глазами плясали темные пятна, но сознание, вопреки всему, не гасло. Он кричал и кричал, пока совсем не сорвал голос и из горла не начали вырываться хрипы. Он скручивался и выгибался от боли, его било в конвульсиях, суставы хрустели. Однако постепенно, мучительно медленно, боль начала отступать. Не исчезать, нет, а просто… ослабевать, хотя даже эта, ослабленная боль была все еще сильнее всего, что он когда-либо переживал. Наконец, спустя долгих несколько минут, показавшихся вечностью, Чарли смог более-менее спокойно вздохнуть, застонал от спазмов и все еще пульсирующей боли и, наконец, смог приоткрыть глаза. Мир был размытым, словно он смотрел сквозь толстое мутное стекло. Свет резал глаза, но не был теплым — он был холодным, белым, безжизненным. Потолок над ним был каменным, низким и совершенно незнакомым. По краям поля зрения мелькали встревоженные лица. Он попытался повернуть голову — и понял, что почти не может этого сделать. Тело было тяжелым, почти чужим, да еще и как будто налитым свинцом. Руки не послушались, лишь пальцы едва-едва дернулись. Однако, осознание к нему, все же, вернулось. Он лежал на каменном столе — под спиной ощущалась гладкая поверхность и краем глаза он видел что-то, похожее на белый мрамор. Наверное, прежде он лежал, накрытый какой-то простыней, но теперь, после того как он несколько минут бился в конвульсиях, она сползла и спуталась и едва прикрывала его. Чарли сглотнул всухую — слюна, казалось, впиталась в язык. В нос ударил резкий запах зелий, спирта и чего-то металлического. А еще — тот самый противный «медицинский» запах, который бывает в любой больнице. «Мертвецкая, — пронеслось у Чарли в сознании. — Старая, давно неиспользуемая — плесенью и пылью несет. Понятно, почему так холодно…». Он моргнул, с трудом сфокусировав взгляд, и увидел мадам Помфри — бледную, с расширившимися от ужаса и удивления глазами, прижавшую руку к груди. Чуть дальше стоял Дамблдор, опираясь обеими руками на край стола, будто иначе не удержался бы на ногах. Его лицо было серым, совершенно лишенным привычного спокойствия. А на полу неподвижно лежала профессор Макгонагалл. — А-а… — прохрипел Чарли, сам не узнав свой голос. — Я… Звук вышел едва слышный, но Дамблдор дернулся, будто его ударили. — Он живой, — выдохнула мадам Помфри с таким выражением, будто сама не верила в сказанное. — Альбус! Он живой! Живой. Слово прозвучало странно. Почти чуждо. Чарли знал — где-то глубоко внутри, на уровне не рассуждений, а фактов — что это было не совсем так. Он помнил туман. Помнил «между». Помнил холодное спокойствие и фигуру на троне. Похоже, раз все так отреагировали, он определенное время действительно был мертв. Или, по крайней мере, был в состоянии, близком к смерти достаточно, чтобы его сочли мертвым. Интересно, сколько он тут пролежал? Сутки? Больше? Чарли захрипел. Даже небольшой мыслительный процесс отнял все силы. Он сполз обратно на камень стола. От простого движения в глазах тут же потемнело, перед взором пошли цветные круги и пятна. — Мальчик мой… — удивленно сглотнул Дамблдор, все еще не шевелясь. — Как же это… Чарли попытался что-то ответить, но не смог. Он был не в состоянии даже просто пошевелить пальцами. По счастью, мадам Помфри, вроде, очнулась. Потому что она тут же кинулась к Чарли, хлопоча, подзывая к себе флаконы с эликсирами, какие-то инструменты и странные круглые камешки. — Альбус! Не стой столбом! Помогай! Подними его! Чарли ощутил, что его с видимым усилием приподняли, от чего боль вспыхнула с новой силой, но он уже просто не мог кричать, так что просто глухо захрипел. Что-то холодное коснулось его губ. — Альбус, помоги, разожми ему челюсти. Чарли с трудом попытался проглотить жижу. Тело слушалось плохо, но когда в рот полилась густая и очень горькая жидкость, сработал рефлекс. Он проглотил эту жижу. Та обожгла язык и горло, скатилась вниз как будто одним комком. Чарли был готов поклясться, что почувствовал весь путь зелья по пищеводу. Правда, долго ему расслабляться не пришлось. — Вот молодец… Умница… — бормотала мадам Помфри, поднося следующий флакон. — Давай, молодец… Еще один… Чарли смутно осознавал, что в него заливают что-то одно за другим. Сладкое. Горькое. Металлическое. Что-то такое, от чего по венам будто пробегал ток. Пару раз он захлебывался, затем долго кашлял и хрипел, иногда просто терял нить происходящего, но каждый раз его возвращали в чувство. Мир то сжимался до одной точки, сплошь состоящей из боли и холода, то проявлялся обратно в мутной расплывающейся картинке.

***

Когда в очередной раз он осознал себя, он лежал уже не на камне. Он вообще ни на чем не лежал — похоже, его левитировали. — Осторожно! — прокомментировал голос мадам Помфри откуда-то сбоку. — Альбус, подстрахуй Северуса! И спину ему придержите! Судя по ощущениям, его тело опустили на мягкую кровать больничного крыла. Он тут же несколько согрелся, хотя, конечно, нельзя было точно сказать — возможно, это ему просто после мертвецкой так показалось. Как только его опустили на кровать, тело вдруг стало каким-то необъяснимо легким, снова стало очень спокойно. — Блядь! Акцио трубка! Северус! Открываем! — Понял, не дурак! На лицо Чарли легла какая-то маска, шею обожгло — похоже, его порезали. — Дышит. — Пульса нет. — Инципиннс кордум! Чарли показалось, что его подбросили и снова уронили на кровать. Рука соскользнула и повисла плетью. Уже снова погружаясь в темноту, Чарли услышал: — Хрен тебе, не в мою смену!

***

Когда он в следующий раз очнулся, он все еще лежал на кровати в больничном крыле. Однако, похоже, пока он лежал без чувств, его успели переодеть. И, судя по свежему запаху чего-то хвойного, еще и помыть. Он с трудом открыл глаза. Похоже, в этот раз он провалялся без сознания сильно дольше, потому что точно помнил, что когда его переносили, сквозь веки пробивался свет, а теперь в госпитале было темно — светили только несколько подвешенных в воздухе светящихся шариков заклинаний. Кроме того, на нем лежало что-то тяжелое. Чарли с трудом опустил взгляд на руку. На той были надеты по меньшей мере дюжина кожаных браслетов, в каждый из которых была вплетена маленькая слюдяная пластина. Он уже видел такие у старшекурсников. Рунные камни… Интересно, что они означают?! — Ну, что скажешь, Гиппократ? — услышал Чарли голос где-то рядом с собой. — Не знаю, Поппи, — ответил мадам Помфри незнакомый, но очень низкий мужской голос. — Сама понимаешь, случай из ряда вон. Даже в нашем мире воскреснуть, да еще вот так, после того, как сутки был самым настоящим кадавром… Это, сама понимаешь, далеко не то же, что лечить недуги от проклятий. Да этот случай в историю колдомедицины войдет! — А если без этого? — А без этого не получится. Будь он просто в том состоянии, как когда ты меня вызвала — я бы тебе точно сказал, что он не жилец. Но черт возьми… Пацан поиграл в гляделки с василиском, Поппи! Я ведь даже не знаю, кого мы сейчас наблюдаем — человека или уже какой-то новый вид нежити! Гиппократ вздохнул. — В любом случае, пульс и мозговая активность у него есть. Будем надеяться, что рунные камни удержат его в мире живых достаточно, чтобы зелья и припарки сработали и мы могли как-то с ним взаимодействовать и что-то прогнозировать. — Только я тебя прошу, Гиппократ… Никому! — Поппи, ты за кого меня принимаешь?! Думаешь, мне надо, чтобы меня снова обвинили в экспериментах над детьми? — Это не эксперименты. Мы его лечим согласно официальным протоколам. — Ага, вот только в официальных протоколах я что-то не припомню вводных, что пациент перед поступлением почти сутки пролежал в холодильнике для трупов!

***

Он всплыл из темноты резко, будто его без всякого предупреждения облили ведром ледяной воды. И первым, что он ощутил, была боль. Но, по счастью, боль была уже не такая, как когда он очнулся впервые. Не острая, от которой он мог лишь орать и дергаться, а такая тяжелая, давящая, как если бы на грудь положили тяжеленную гранитную плиту и медленно, методично увеличивали ее вес. Воздух ворвался в легкие судорожным, рваным вдохом, заставив его закашляться. Кашель, впрочем, вышел еще более жалким, чем вдох: хриплым, слабым, будто легкие все еще не до конца понимали, как и зачем им вообще работать. — Очнулся, — сухо констатировал чей-то голос. — Фиксируем. Чарли моргнул. Веки слушались плохо, и казались неподъемными. Он попытался сфокусироваться. Мир начал постепенно складываться из расплывчатых образов и цветных пятен во что-то более осмысленное. Постепенно образы сложились в фигуры. Плотные кожаные доспехи, мантии с красной подбивкой. Злые рожи. Авроры. Двое. Мужчина и женщина. Оба стояли чуть в стороне от кровати, но напряжение чувствовалось даже сквозь мутное восприятие. Они смотрели на него не как на пациента, а как на источник информации. Или угрозы. Или и того, и другого сразу. Чуть дальше — рыжие силуэты. Чарли прищурился, глядя на них и пытаясь сфокусироваться — и с удивлением узнал семейство Уизли. Миссис Уизли сидела, вцепившись в платок так, будто тот был единственным, что удерживало ее в этой реальности. Глаза покрасневшие, опухшие. Рядом с ней стоял мистер Уизли, положив руки ей на плечи, но по его лицу было видно, что он и сам едва держится. На кровати перед ними лежала Джинни Уизли. Правда, в отличие от остальных, она лежала не просто так, а была приковала к кровати наручниками за руки и за ноги. Более того, ее прикрепили к кровати еще и тремя широкими ремнями. Она, в отличие от родителей, не плакала, а просто смотрела в потолок отсутствующим взглядом, время от времени вхолостую открывала рот и бормотала что-то несвязное. Чарли попытался вдохнуть глубже — не получилось. Грудь отозвалась тупой болью. — Имя, — сказала аврорша. Голос ровный, отточенный. — Эй, ты меня слышишь? Назови свое имя! — Ч… Чарльз… — выдавил он наконец. — У… Уилсон, Ч-Чарльз… — Хорошо, — кивнула она. — Ты помнишь, что произошло в день нападения? В глазах у Чарли на мгновение все потемнело, но сознание он не потерял. — Я… — он поморщился. — На загонах помогал… А там змея. И эта… Тело само дернулось, Чарли почувствовал, что снова проваливается в пустоту. — Так, целитель! Разбудите его! Нам нужно… — Не сейчас, — резко сказала мадам Помфри, вклиниваясь между ним и аврорами. Ее голос был непривычно жестким. — Он нестабилен. Любая сильная реакция — и мы его потеряем, теперь уже окончательно. — Мы должны задать вопросы! — Вы и так уже настояли на извлечении воспоминаний. Мне кажется, этого достаточно. — Нет, не достаточно! — нахмурился аврор. — У нас тут серьезнейшее дело! А вы препятствуете правосудию и… Мадам Помфри оскалилась, сделала шаг вперед: — Слушай, ты, недоносок! — прорычала она так, что аврор даже отшатнулся. — Мне плевать, что будет, понял?! Пока мистер Уилсон не встанет и не окрепнет — я вас к нему больше на пушечный выстрел не пущу! — У нас ордер на арест преступницы и, кроме того, мы должны разговорить свидетеля, пока он еще живой! — Да подотрись ты своим ордером! Я вас вообще сюда пустила только под клятвенное заверение Скримджера, что разговор будет проходить мягко и непринужденно, а не как вы у себя в застенках привыкли! А наезжать и трясти нестабильного пациента я вам не позволю. Развели у себя… Schmutzige hunde! — Это вы на что намекаете?! — Если я тебе расскажу, о чем я намекаю, и какими люди из подвала Отдела выходят — ты, поросенок, будешь полгода в штаны ссаться и по ночам маму звать! Пошли вон! Оба! Так разговора не будет! Аврор мрачно оскалился. — Мне это расценивать как неподчинение законному требованию вла… Хрясь! Мадам Помфри с совершенно нехарактерной для нее ловкостью и силой врезала ему по морде, затем схватила пошатнувшегося стража порядка под руку, согнув ее до противного хруста и схватила собственной рукой ухо. Аврор заверещал, как поросенок перед бойней. — Пошли вон из госпиталя! — прошипела склонившись над ним мадам Помфри. — Еще раз приблизитесь к пациентам с таким подходом — я вас обоих из окна выкину! Она оттолкнула его прочь, аврор мрачно поджал губы, подхватил свою напарницу под локоть: — Мы еще вернемся, мымра старая. Тогда еще посмотрим… — Ага, попробуй, — прорычала мадам Помфри. — И попробую! Еще посмотрим, кто на допросе песни петь будет… — Вон отсюда! И пуделю своему, Скримджеру, передайте, что если угрожать мне надумает — ему вахта на Азкабане курортом покажется! Когда за аврорами захлопнулась дверь, мадам Помфри плюнула им вслед: — Понарожали по объявлению… Тьфу ты!

***

В следующий раз он очнулся от ощущения шевелений под кожей. Медленных, равномерных. Что-то жидкое стекало по тонкой трубке и исчезало где-то у него под кожей. Он с трудом повернулся, поднял взгляд. Над ним возвышалась странная конструкция — старинная, явно не из тех, что используют в обычных больничных палатах. Стеклянный резервуар, медные элементы, тонкие руны, выгравированные по ободу. Похоже, какой-то магический аналог капельницы. — Хорошо, — раздался голос Дамблдора. — Реакция есть. Палочка коснулась его груди, и Чарли ощутил, как по телу прошла мягкая, но глубокая волна магии. Чарли повернулся на голос, хоть это и потребовало от него немалых усилий. Рядом с ним стоял Дамблдор. Теперь он уже не был таким разбитым, да и старческое дребезжание из его голоса исчезло. Он закончил выводить над Чарли магические символы и бормотать что-то на латыни, хмыкнул, добродушно улыбнувшись. — С возвращением, мистер Уилсон. Чарли осторожно кивнул. Зря. Тело тут же пробила дрожь, он дернулся. Дамблдор, переменившись в лице, подхватил его, переместил его на бок, чуть свесив с края кровати. Чарли тут же бурно вывернуло чем-то желтым. Наверное, почти чистой желчью — все же, он не помнил, чтобы что-то ел за последнее время. Однако это действие не отправило его обратно во тьму вот так сразу. Чарли даже смог сам кое-как повернуться и лечь на спину. — Спасибо… — просипел он. — Сэр… А вот это уже было крайней точкой. В глазах снова потемнело и он провалился в сон.

***

Новое пробуждение было гораздо более тихим и спокойным. Он лежал в кровати, укутанный бинтами так плотно, что невольно ощущал себя мумией. Свободными оказались только лицо и кончики пальцев. Рядом снова раздавалось монотонное капанье. Чарли посмотрел в сторону звука, сглотнул. Капельница… Опять. Только теперь в нее было заряжено сразу два разных зелья — зеленое и прозрачное. Чарли приподнял голову и с удивлением увидел, что он не один. Рядом с кроватью сидела Падма. Ну, как «сидела»… Наверное, она изначально сидела, но, видимо, ожидая его пробуждения, задремала, положив голову на руки и оперевшись на край кровати. Выглядела она неважно. Смуглая кожа слегка побледнела, волосы спутались, да и сама она как будто осунулась, у нее проступили синяки под глазами. Чарли кое-как смог приподнять перебинтованную руку, положил руку ей на плечо. Она вздрогнула и тут же проснулась. — Привет, — прохрипел Чарли слабым голосом. — Чарли! Падма подскочила на месте, бросилась его обнимать. Чарли захрипел, похлопал ее рукой, куда достал — получилось, правда, по ноге. — Тии-и-и-ше, — попросил он. — Пожалуйста… Я недавно воскрес… — Я так испугалась! — Ты давно тут? Падма сглотнула и сбивчиво, срываясь на плач, ответила: — К тебе начали пускать только недавно… А… А то не пускали. А я просилась… И вообще, тут такое говорили… А я боялась, что ты… Ну… — Что снова умру? — хмыкнул Чарли. Зря. Стоило ему хмыкнуть, как организм отозвался волной тошноты и сильным кашлем. Кое-как преодолев это, Чарли погладил севшую обратно на стул Падму по руке: — Все нормально… Я живой. Меня лечат. — А если ты опять?! Чарли слабо улыбнулся: — Если надумаю склеить ласты — я тебя предупрежу… Зря он так сказал. Падма в одно мгновение переменилась в лице, зарыдала, хлопнула ему по ноге ладонью. Конечно, едва ли она собиралась сильно его ударить, но из-за слабости этот простой шлепок показался Чарли ударом кувалды. — А-А-А-А! — Ой! Прости! Прости пожалуйста! — торопливо начала извиняться Падма. — Я сейчас! — Не… — Мадам Помфри! — Я вижу! — раздался голос целительницы и торопливые шаги. — Не надо… Однако было поздно. Появившаяся из ниоткуда мадам Помфри тут же оказалась рядом. — Мистер Уилсон! Не шевелитесь, я сейчас… — Я… Я в порядке… Конечно, это была очевиднейшая ложь и не надо было быть целителем, чтобы это понять. Мадам Помфри тоном, не терпящим возражений, выставила Падму из больничного крыла, пообещав, правда, что пустит ее обратно, как только Чарли станет получше, а затем вернулась к пациенту. — Вы очнулись. — Ага, — Чарли поморщился. — Как себя чувствуете? — Сносно. Пить хочу только… — Придется потерпеть. Сначала обследование…

***

В следующий раз он очнулся от странного ощущения — будто его покачивало. Было очень тепло. А еще он совершенно точно начал понимать, что он весь мокрый. И не потому, что вспотел, нет, а потому, что он был погружен в большую ванную. Чарли приоткрыл глаза, осмотрелся. В самом деле, он лежал в большой медной ванне, которая была почти полностью заполнена какой-то мутно сиреневой жидкостью, похожей по ощущениям на оливковое масло. Чарли был погружен в эту жидкость целиком — только голова торчала снаружи, закрепленная какой-то хитро сделанной конструкцией, чтобы он не соскользнул и не захлебнулся. — Он очнулся. — Сомневаюсь, что это надолго, — проворчал Гиппократ. — Мистер Уилсон, осторожно кивните, если вы нас понимаете и если можете. Чарли осторожно повернул голову на его голос. Гиппократ оказался довольно крепкого вида дядькой. Да что там, он вообще был огромным «шкафом» под два метра и скорее походил на какого-нибудь героя-аврора, а не на целителя. Хоть сейчас на плакат рекрутинга в армию… — Он… — прохрипел Чарли. — Я… я есть? — Философский вопрос, дружок, — усмехнулся Гиппократ. — Но пока да. По всем доступным нам критериям, ты есть. И вроде даже идешь на поправку. — И это уже успех, — добавила Помфри, проверяя светящиеся руны по краю ванны. — Вы бы знали, мистер Уилсон, что случилось… Чарли натянуто улыбнулся. — Как я? — Лучше, чем я изначально думал, — заявил Гиппократ, добавляя в ванну еще один флакон с зельем. — Вообще, как для недавнего покойника, у тебя вполне бодрый голос. — Очень смешно, — поморщился Чарли. — Давно я здесь? — Сегодня двадцатое апреля, сейчас без десяти семь вечера. Чарли поморщился, закрыл глаза. Джинни Уизли натравила на него василиска первого марта. Сутки он, судя по комментариям и словам, которые он слышал, когда ненадолго приходил в себя, был или мертв, или почти мертв. А третьего числа с утра он очнулся и его начали лечить… Значит, лечат его уже сорок девять дней. По меркам больничного крыла Хогвартса — невероятно долгое лечение. Даже Грейнджер, которая угодила в госпиталь в виде кошкодевочки от действия неизвестного зелья, пролежала тут всего тридцать восемь. Рекорд! — Зараза… — Чарли выдохнул. — А долго еще? — Торопишься жить, — усмехнулся Гиппократ. — Расслабься, герой. — Если я расслаблюсь — я обратно сдохну… Работы добавлю. Опять шуметь будете… Аврорам морды бить. Гиппократ заржал. — Шутишь, герой? Это хорошо, — он погладил Чарли по волосам. — Значит, точно будешь жить. Хотя, конечно, над тобой еще работать и работать…

***

Постепенно, однако, Чарли начал приходить в себя. К концу апреля его почти перестали мучить боли и мадам Помфри прекратила пичкать его эликсирами. И даже разрешила ему встать. Правда, ничего хорошего из этого не вышло — Чарли так долго провалялся без движения, что ему пришлось учиться ходить заново. Да что там — первое время он даже стоять уверенно не мог. И даже сидел с трудом. Кроме того, ему пришлось заново учиться держать палочку, ложку, заново учиться пользоваться душем… Нет, он-то этого умом не забывал, но вот мышцы отвыкли и у него все валилось из рук, руки дрожали, да и вообще он еще не до конца был уверен, что вообще помнит, как и что правильно делать. Однако, прогресс был налицо. Стараниями мадам Помфри, время от времени приходившего Гиппократа, профессора Снейпа, Дамблдора, нескольких старшекурсниц, которые крутились помощницами при больничном крыле, и домовиков, выполнявших роль санитаров и медбратьев, уже к середине мая Чарли перестал быть живым овощем и даже вспомнил, как пользоваться палочкой. И даже использовал ее уже несколько раз, чтобы подманивать к себе дополнительную подушку с соседней койки, когда хотел посидеть на кровати, а также книги и учебники, которые ему притащили домовики с разрешения мадам Помфри. Кроме того, к нему, наконец, начали снова пускать посетителей. Сперва это были короткие визиты под строгим контролем и наблюдением мадам Помфри, которая выставляла посторонних за дверь, стоило только Чарли проявить хоть малейший признак слабости. Потом, через дней десять или одиннадцать, посетителям разрешили оставаться сколько угодно долго при условии, что они не будут шуметь и утомлять пациента. Первыми, разумеется, были Терри и Падма. Они вообще, похоже, дежурили у госпиталя и ворвались к Чарли в первый же миг после того, как мадам Помфри разрешила им войти. Собственно, благодаря именно им Чарли и узнал большую часть всего того, что произошло, пока он был, так сказать, «отсутствующим»: — Тебя несли через весь Хогвартс, — сказала Падма, глядя куда-то прямо перед собой. Она старалась говорить спокойно, но ее голос дрожал. — На носилках… Весь замок видел. Чарли удивленно посмотрел на нее: — Что, вообще весь? — Угу, — Падма поежилась. — Тебя ведь нашли у загонов. Вот и… Ты был холодный. И не дышал… Все решили, что ты… Ну… Она не договорила. Впрочем, это и не нужно было. Чарли молча уставился в потолок. Внутри что-то неприятно сжалось — не страх, нет. Скорее странное, липкое ощущение неловкости. Он всегда терпеть не мог быть в центре внимания, а уж такого — тем более. — Остальных… — он сглотнул. — Остальных ведь сразу подняли? Падма кивнула. — Живая вода из твоей мандрагоры. Их подняли на следующий день после того, как тебя нашли. Колин, Джастин… Все очнулись. А тебя… тебя не отпускали. И вообще, тебя утащили в мертвецкую. Пока… Падма снова замолчала. — Пока я не передумал, — подсказал Чарли. — Из ада черти выгнали, сказали: «у нас тут приличные люди». Терри заржал, Падма дернулась. — Не говори так. Чарли усмехнулся краешком губ. — Ну, говорю почти как есть. Потом, в тот же день, мадам Помфри объяснила ему немного подробнее: — Когда вас нашли, мистер Уилсон, — сказала она, листая свои записи, — вы были клинически мертвы почти несколько часов. Ни пульса, ни дыхания, ни реакции на свет. В общем… — В общем, труп, — кивнул Чарли. — И долго я… Ну, всего? — Суммарно чуть больше суток, — ответила она сухо. — Пока вас нашли, потом еще почти восемнадцать часов в холодильнике. Так что да, в глазах всех вы буквально восстали из мертвых. — И до приступа напугал профессора Макгонагалл. — Вы и это помните? — удивилась мадам Помфри. — Да, мэм. Где-то между визитами целителей и короткими прогулками по больничному крылу он узнал и про Джинни Уизли, потому что в госпиталь к нему заглянули авроры. Но не те, которых мадам Помфри выгнала взашей, а другие, нормальные. И Чарли пришлось отвечать на вопросы, попутно иногда задавая свои собственные. Джинни Уизли действительно арестовали. Правда, не только из-за нападения на него, а потому, что жертвы василиска после живой воды из мандрагоры пришли в себя и все рассказали мадам Помфри, Дамблдору, а также присутствовавшим в госпитале в момент приведения их в чувство, аврорам и членам Совета Попечителей. Авроры не церемонились — особенно после того, как стало ясно, что именно скрывалось в Тайной Комнате. Но как оперативно Джинни арестовали, так же быстро ее и отпустили, стоило только приглашенным экспертам из Мунго подтвердить, что она все эти нападения совершала не по своей воле, а будучи одержимой каким-то странным духом, заключенным в дневнике, который она повсюду с собой таскала целый год. — Ее сейчас лечат, — сказал Дамблдор, заглянув к нему однажды вечером. — Придется лечить долго. И сложно, хоть и не так, как вас. Но шансы хорошие. Чарли кивнул. Он не чувствовал к Джинни ни злости, ни желания мстить. Просто не хотел ее пока видеть, слышать, да и вообще в будущем как-то с ней взаимодействовать. В любом случае, опасность миновала. После того, как Джинни рассказала о дневнике и показала, где находится вход в тайную комнату, Отдел Тайн и аврорат прислали в Хогвартс сводный отряд в полном боевом облачении, который ворвался в туалет на третьем этаже, без всяких церемоний и разговоров выгнал оттуда завывшую от такого отношения Плаксу Миртл и, подорвав раковины, перекрывавшие вход в огромную трубу, пошел на штурм Тайной Комнаты. И хотя без потерь не обошлось, василиска, обитавшего там, успешно завалили и сотрудники Отдела Тайн, кровожадно урча, утащили его в свои застенки на опыты. После этого события окончательно сдвинулись с мертвой точки. Если раньше восстановление Чарли шло рывками — день лучше, два хуже, — то с середины мая, когда к нему начали пускать посетителей, процесс стал почти линейным. С каждым утром тело слушалось его чуть охотнее, руки дрожали меньше, а в голове появлялась очень желанная ясность, от которой он успел несколько отвыкнуть. Конечно, он все еще быстро уставал и все еще иногда ловил себя на том, что ноги подкашиваются без видимой причины, но это уже не вызывало никаких опасений, так что количество постоянно крутящихся вокруг него людей заметно сократилось — например, Снейп, Дамблдор и Гиппократ больше не приходили. Или, по крайней мере, не приходили, когда он не спал. К концу мая он уже мог самостоятельно дойти до конца больничного крыла и обратно, опираясь на трость, которую где-то там нашли в закромах Хогвартса домовики и выданную ему мадам Помфри с видом человека, который категорически не верит в пациента, но вынужден смириться с реальностью. Кроме того, он снова начал постепенно есть нормальную, хоть и приготовленную «по больничной диете» пищу, а не какие-то жидкие кашицы пополам с зельями, сам полноценно одевался и даже несколько раз — к ужасу домовиков — попытался с помощью заклинаний самостоятельно привести в порядок свою одежду. С каждым днем Чарли все меньше ощущал себя пациентом и все больше — временно запертым здоровым человеком. И это начинало раздражать. — Я в порядке, — в который раз повторял он, сидя на краю кровати и натягивая мантию. — Честно. Я уже могу… — Сесть, встать и упасть, — отрезала мадам Помфри, даже не поднимая глаз от своих записей. — Мы это уже проходили, мистер Уилсон. Конечно, ваше состояние заметно улучшилось за эти дни, но пока я не увижу, что вы можете нормально ходить, не падая, я вас никуда не отпущу. — Но я же сегодня уже даже без трости ходил! И ничего, не падал! — Еще не вечер, у вас есть все шансы. Все, закрыли тему! Чарли скрипнул зубами, но подчинился. Правда, ровно до того момента, как целительница отвернулась. Сбежать он попытался совершенно по-дурацки. Без плана, без подготовки, без учета того факта, что у мадам Помфри в больничном крыле были домовики, которые наверняка сообщали ей о каждом пациенте. Он просто дождался вечера, когда целительница отлучилась куда-то в свои помещения, быстро накинул мантию, сунул палочку в рукав и, стараясь не шуметь, медленно пошел к выходу. Он даже успел открыть дверь и сделать шаг в коридор, как вдруг… — Мистер Уилсон! Голос мадам Помфри был тихим. И оттого особенно страшным. Чарли замер, медленно обернулся и с выражением абсолютной невинности посмотрел на нее. — Я… э-э… на прогулку? Дальнейшее он потом вспоминал смутно. Помнил только, что мадам Помфри орала на него не меньше часа, вспоминая в своей длинной и полной совершенно непечатных выражений речи и самого Чарли, и его состояние, и декана, и факультет, и друзей, и всех его родственников, в том числе уже давно умерших и еще не родившихся. Нагоняй был громкий, обстоятельный и включал в себя подробное перечисление того, что именно с ним случится, а также, что она лично с ним сделает дополнительно, если он еще раз решит поиграть в героя. В конце мадам Помфри устало потерла переносицу, посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом и вздохнула. — Вы невыносимы, — сказала она. — Абсолютно. — Мне так говорили, — покорно кивнул Чарли. — И, что самое отвратительное, — продолжила она, — вы действительно идете на поправку. Быстрее, чем должны. И мне это совершенно не нравится не потому, что я не хочу вас отпускать, а потому, что так просто не должно быть! Он насторожился. — И что это значит? Мадам Помфри вздохнула, отвела взгляд в сторону. — Это значит, что если вы не будете больше пытаться сбежать, перегружать себя и геройствовать, я, может быть, если ничего не случится, отпущу вас из больничного крыла с началом летней сессии. То есть восьмого июня. Потому что у меня просто не будет больше оснований держать вас взаперти. Чарли замер. — Серьезно? — Да, — неохотно кивнула мадам Помфри. — Не раньше. И только при условии, что вы будете соблюдать все предписания. Без исключений.