Глава 43. Раскол в компании

Чарли этого как-то совсем не ожидал, но после разговора в каморке, их взаимоотношения с Грейнджер как-то сами собой наладились. Он не знал — так ли на Гермиону сработали его слова по поводу дружбы или ей просто было не к кому больше пойти и поболтать, но факт оставался фактом: теперь они время от времени разговаривали и Чарли даже почти не испытывал при этом желания стукнуть ее чем-нибудь потяжелее. Наверное, из-за того, что дружба Поттера и Уизли оказалась такой ненадежной, Гермиона несколько пересмотрела приоритеты и перестала изображать из себя строгую мамочку. При этом, поскольку в компании рейвенкловцев все были далеко не дураки, она не испытывала и желания поумничать сверх меры, демонстрируя наличие хоть у кого-то в компании мозгов. И, поскольку ее стало вполне возможно терпеть и Чарли иногда затаскивал ее в свою компанию. Однако была у этого и обратная сторона. Падме подобное совершенно не понравилось. Чарли замечал, как после каждых совместных посиделок компанией она провожает Грейнджер взглядом злобной кобры, постоянно язвит в ее присутствии и вообще ведет себя как-то странно: вроде и не прямо агрессивно и не враждебно, но у Чарли складывалось ощущение, что если Гермиона поведет себя в чем-то «не так» — Падма ей голову откусит. Но почему так — он не понимал. Кроме того, после каждого их разговора или даже простого приветствия в коридорах Хогвартса, Падма потом весь день ходила надутая и общалась с Чарли как-то натянуто, с плохо скрываемой обидой непонятно на что. Чарли как мог пытался это терпеть и не обращать внимания. Но в конце концов он просто сдался. Это произошло за два дня до начала рождественских каникул. Они сидели в гостиной, заканчивали работать над домашними заданиями на каникулы и Чарли обратился к Падме с незначительной просьбой: — Передай справочник по травам, пожалуйста… — Пусть тебе твоя Грейнджер передает… Козлина… Чарли тяжело вздохнул, отложил в сторону перо, поднял взгляд на Падму: — Опять — двадцать пять?! Что я сделал-то?! Падма вместо ответа фыркнула и отвернулась: — Ничего… Мог бы вообще-то уже и сам догадаться. — Ну, вот такой я, недогадливый! — уже жестче сказал Чарли. — Поэтому и спрашиваю. Что происходит?! — О, конечно нет, — фыркнула она. — Ты же у нас вообще ни при чем. Ты же у нас мистер идеальность… Терри, сидевший напротив, осторожно поднял голову от своих записей. — Эй, ребят… — неуверенно начал он. — Не лезь, Тер! — рыкнул Чарли, не сводя злобного взгляда с Падмы. — Падма, что за нахрен? Ты можешь нормальным языком сказать? Напрямую! — А что — не очевидно? — Очевидно что?! — повысил он голос. — То, что я иногда разговариваю с Грейнджер? Ты из-за этого цирк устраиваешь? Она резко повернулась к нему. — Ах, «цирк», значит?! — в ее голосе прозвучала обида, которую она явно не собиралась показывать, но уже не смогла удержать. — Ты теперь постоянно с ней сидишь, обсуждаешь занятия, таскаешься с ней, как с писаной торбой! Воркуете вдвоем в библиотеке постоянно как старые супруги… А потом ты приходишь и делаешь вид, что вообще ничего не происходит! И после этого я цирк устраиваю?! — Да! — взорвался Чарли. — Мы просто разговариваем. Как я разговариваю с тобой. Как разговариваем с Парвати, с Луной, с Лавандой, с Чжоу… Как с кем угодно из девчонок нашего курса и на один вверх и вниз! — Не делай из меня дуру! — вспыхнула Падма. — Я все вижу! — Да что ты видишь, Падма?! — он уже встал. — Ты мне вместо нормального разговора уже почти две недели язвишь, дуешься и ведешь себя так, будто я тебе что-то должен, но при этом даже не объясняешь, что именно! Ты можешь объяснить, что не так, а не выносить мне мозги на пустом месте?! Терри вскочил. — Эй! Стоп, хватит! — он встал между ними. — Вы вообще слышите себя?! Остыньте оба! Но ни Чарли, ни Падма его уже не слышали. — Знаешь что, — холодно сказала Падма, побледнев, — иди ты к черту! Делай что хочешь. Общайся с кем хочешь. Мне все равно! Но ко мне больше не лезь! Она резко развернулась, схватила сумку и почти бегом направилась в сторону спален!. — Иди! — бросил он ей вслед, уже не сдерживаясь. — Надуйся еще сильнее, вдруг полегчает! Дверь хлопнула так, что несколько первокурсников вздрогнули. В гостиной повисла тишина. Терри медленно обернулся к Чарли. — Слушай, ну… — начал он, потом махнул рукой. — Ай, ладно. Остынь сначала, потом поговорите еще раз, помиритесь. — Не собираюсь я с ней мириться! — Чарли рухну обратно в кресло. — Нашлась цаца… Сама себе придумала какую-то проблему — сама на нее обиделась, а я виноват. — Эй, ну хорош… Чарли вздохнул, покачал головой, смахнул в сумку черновики. — Ай, да ну ее в жопу… — Ты куда? — Пойду пройдусь. Видеть никого не хочу…

***

Чарли ожидал, что Падме надоест дуться через день, максимум два. Но, увы, этого не произошло. Хуже того — она совсем перестала с ним разговаривать и даже когда он сам пытался с ней здороваться или как-то заговаривать, она только отворачивалась и делала вид, что его не существует, всячески при этом демонстрируя, что ждет извинений непонятно, за что. Но поскольку Чарли не считал себя виноватым хоть в чем-то, он не спешил эти самые извинения приносить. Конечно, ему от подобной ситуации было нехорошо. Хуже, чем он был готов признать даже самому себе. Пустота, образовавшаяся там, где раньше все время была Падма — ее комментарии, смешки, привычное присутствие рядом, — оказалась неожиданно большой и очень болезненной. Эта глухая боль ощущалась везде и постоянно, как плохо вылеченный зуб. И чем больше Чарли пытался не обращать внимания на эту боль, тем отчетливее ощущал, что с каждым днем какая-то крошечная часть его сущности как будто тонет в мерзком болоте. Это было совершенно невыносимо. Особенно остро он это ощутил, когда начались каникулы. Когда все желающие уезжали из Хогвартса, Чарли вышел проводить Терри и Падму и пытался как-то заговорить с Падмой, чтобы попытаться как-то сгладить ситуацию, но она вместо разговора просто сделала вид, что его не существует, оттолкнула его и сама, пыхтя и ворча, принялась тащить собственный чемодан, не удостоив Чарли на прощание даже взглядом. Чарли в ответ на это только фыркнул: — Ой, ну и вали… Ну тебя к черту. Переживу как-нибудь. После такого вот «прощания» Чарли целый день проходил в отвратительном настроении. Да настолько отвратительном, что в какой-то момент ему показалось, что от него даже привидения шарахаются. Хуже того, после отъезда не только Падмы, но еще и Терри, с которым он все еще продолжал общаться, а также Майкла Корнера и Тони Голдстейна, которые пусть и не были его лучшими друзьями, но, все же, с ним как-то общались и приятельствовали, он остался в комнате один, так что даже поболтать и таким образом хоть немного забить пустоту в душе было не с кем. Так что, поторчав в абсолютно пустой гостиной около получаса, Чарли плюнул на все и поплелся в Большой Зал в надежде найти там хоть какую-то компанию. Вообще, из-за присутствия дементоров из Хогвартса свалили все, кто хотел и мог. Даже преподаватели, в большинстве своем, взяли короткие отпуска, лишь бы не оставаться в холодном замке. Как оказалось, в замке оставалось всего буквально полтора десятка человек, если считать преподавателей. Так что когда Чарли явился в Большой Зал, там он увидел удивительную картину. Столы и лавки учеников исчезли, остался всего один стол, за которым собрались и оставшиеся учителя в лице Дамблдора, Макгонагалл, Снейпа, Спраут, мистер Филч, а также немногочисленные ученики: двое первокурсников-хаффлпаффцев, какой-то незнакомый слизеринец-пятикурсник, а также Поттер, Уизли и Гермиона Грейнджер. В общем, компания была откровенно не рождественская. — Здрасьте. — Здравствуйте, мистер Уилсон, — улыбнулся Дамблдор. — Прошу, присаживайтесь. Мы тут подумали, что раз уж нас так мало, то можно всем разместиться вместе, забыв неприятности, хотя бы временно зарыв топоры войны в землю и позабыв про всяческие невзгоды. Чарли хмыкнул, посмотрел на Поттера, который смотрел на него волком, доброжелательно кивнул Гермионе и разместился на ближайшем свободном месте и только после этого ответил: — Да, сэр… Безусловно. — Чудесно! — улыбнулся Дамблдор. — Да вы не скромничайте, налетайте. Домовики постарались на славу. Очень рекомендую пирог с почками. Впрочем, как оказалось, за столом собрались не все оставшиеся обитатели замка. Примерно через полчаса после начала небольшого пиршества, двери в Большой Зал открылись и в помещение вошла профессор Трелони. Чарли лично с ней знаком не был, но был наслышан о ней. Причем в не самом положительном ключе. Остальные, похоже, были примерно того же мнения — Чарли видел, что Снейп и Макгонагалл на мгновение состроили такие лица, будто им под нос сунули мешки драконьего навоза, но они быстро взяли себя в руки. — Сивилла! Вот так сюрприз! — Дамблдор привстал. — Обычно вы как-то не стремитесь присоединяться к нам… — Благодарю, директор Дамблдор, — глухим потусторонне-замогильным голосом ответила Трелони. — Но я глядела в волшебный шар и увидела в туманах судьбы, что сегодня я покидаю свое убежище и спускаюсь к вам. Кто я такая, чтобы спорить с судьбой? Чарли с трудом удержался, чтобы не фыркнуть. Какая, однако, изящная обертка для фразы «мне скучно сидеть в одиночестве». Дамблдор, видимо, тоже так думал, но ничего по этому поводу не сказал, ограничившись куда более нейтральным: — О, ну раз так, то конечно! Кто мы такие, чтобы противоречить предначертанному… Прошу, присаживайтесь! Не желаете супа с потрошками? — Что вы, директор! Я не смею присаживаться, ведь тогда нас будет тринадцать. Не забывайте, когда вместе обедают тринадцать человек, кто первый встанет — тот и умрет первым. Чарли не удержался и мрачно прокомментировал: — Не переживайте, если что — встану первым, мне не в первый раз. Раздались нервные смешки, Дамблдор полушутливо погрозил Чарли пальцем, после чего снова заулыбался: — В самом деле, забудем на сегодня эту примету. Присаживайтесь, Сивилла, а то индейка стынет! Трелони, однако, его радости не разделяла. Она смотрела на Чарли широко раскрытыми глазами, открыв рот и явно собираясь ему что-то сказать, но никак не решаясь. — В… В каком это смысле, юноша? — А вы не в курсе? — хмыкнул Снейп. — Мистер Уилсон у нас один из немногих, кто в прошлом году поиграл в гляделки с василиском. Насколько я могу судить, он выиграл. Трелони сглотнула, схватилась за один из многочисленных амулетов, затем закрыла глаза, что-то прошептала про себя, поджала губы и лишь после этого, долго выбирая место, села подальше от Чарли. Тот просто пожал плечами. Трелони, видимо решив сменить тему, поинтересовалась: — А где же профессор Люпин? — Ему несколько нездоровится, — ответил Дамблдор. — Жаль его. Надо же — заболеть под Рождество… Чарли не стал ничего комментировать, но заметил, что на этих словах Дамблдора напряглись не только учителя, но и Гермиона. Похоже, она тоже знала, кто такой Люпин на самом деле и почему именно он «заболел». — Печально. Очень печально… — Трелони покачала головой. — Но хочу вам сказать, господа и дамы, профессор Люпин недолго будет с нами. Наверняка он и сам чувствует, что его время на исходе. — Мда… Безусловно, — проворчал Дамблдор явно просто для того, чтобы не спорить. — Ну да ладно, не будем о грустном! В конце концов, скоро Рождество, это повод порадоваться, а не говорить о всяких неприятностях. Увы, подобные совместные обеды стали единственным развлечением, которое с трудом скрашивало обстановку в замке. Ну, хорошо — еще один раз, за день до Рождества, они все, кроме Поттера, сходили в Хогсмид. И поскольку общаться было толком не с кем и не о чем, Чарли сделал единственное, что умел делать по-настоящему хорошо: ушел с головой в работу. И ушел он в нее с каким-то почти болезненным упорством, похожим на одержимость. Дни перестали различаться — утро, день, вечер складывались в одно длинное, вязкое «сейчас», заполненное страницами книг, скрипом пера и сухим шорохом пергамента. Он перечитывал все, что уже знал, и все, до чего только мог дотянуться: комментарии к классическим трактатам, спорные заметки на полях, редкие переводы с древних диалектов, где половину смысла приходилось буквально выковыривать между строк. Руны и зачарования давались лучше, чем все остальное. Было в них что-то такое, что заставляло его забывать о происходящем. Впрочем, возможно, сама медитативность процесса и огромная вариативность сочетаний компонентов чар были как раз тем, что было ему нужно, чтобы забыться. И у него даже начало кое-что получаться. В основном это пока были совершенно бесполезные вещи типа магических светильников, которые срабатывали при разламывании керамический пластинки, левитирующих постаментов, над которыми зависал как на магнитной подушке любой предмет, и подобный хлам. Однако и эти простейшие, в общем-то, штуки позволяли как-то отвлечься. Впрочем, занимался он не только рунами. Когда надоедало, он отправлялся в «Скрещенные Палочки», где теперь, во время каникул, пребывал в гордом одиночестве и отрабатывал до изнеможения все известные ему заклинания по очереди и по алфавиту. До дрожи в пальцах. До потемнения в глазах. До нагрева палочки. Но Чарли упрямо продолжал. И снова, и снова возвращался к одному и тому же. — Экспекто Патронум… Серебристая дымка появлялась, вспыхивала на мгновение — и тут же рассыпалась, так и не принимая форму. Ни зверя, ни даже намека на очертания. Просто свет, слишком слабый, слишком нестабильный. Чарли стискивал зубы, опускал палочку, выдыхал — и пробовал еще раз. Его это бесило до зубовного скрежета. Он знал теорию. Знал, что нужно делать и как. Он уже видел, как у других патронусы принимали форму. А у него все рассыпалось, будто магия натыкалась на какую-то внутреннюю преграду. Параллельно, сам того не желая, он все чаще ловил себя на других мыслях. О некромантии. О том, что чисто теоретически он уже знает слишком много, чтобы продолжать делать вид, будто речь идет исключительно о книгах. Он понимал принципы. Понимал границы, риски, последствия. Знал, какие шаги являются необратимыми, а какие — просто опасными. И знал, что существует та самая тонкая грань, за которой теория перестает быть просто знаниями. Мысль о практическом шаге возникала все чаще. Не как импульс, а как холодное, взвешенное рассуждение: когда, где, на чем. Пока что он себя кое-как останавливал. Говорил себе, что еще не время, что сначала нужно стабилизировать собственную магию, что надо подтянуть базу, разобраться с патронусом, да и вообще что-то сделать с собственным состоянием. Но сама возможность, сама мысль о том, что он уже может попытаться что-то попробовать, никуда не исчезала. Однако, с каждым днем сдерживаться получалось все хуже. Он почти не выходил на улицу, ел нерегулярно, даже спал урывками, предпочитая лишние часы посидеть за книгами, укладываясь спать только тогда, когда взгляд переставал различать буквы. Разумеется, это не осталось незамеченным. К середине каникул Чарли очень «потемнел» — иначе не скажешь: под глазами у него появились устойчивые синяки, щеки впали, кожа стала болезненно бледной и даже, кажется, обзавелась легкой желтизной. Он заметно похудел, движения стали резче, угловатее, а взгляд стал более холодным и отстраненным — любой, кто попытался бы этот самый взгляд отследить, понял бы, что он смотрит куда-то очень далеко за пределы того, что может увидеть живой человек. Даже после Рождества и окончания каникул, когда большинство учеников вернулись посвежевшими и отдохнувшими, он выглядел так, будто только что вышел из госпиталя после затянувшейся болезни. Но, что было хуже всего, это его вполне устраивало. Увы, даже окончание каникул не стало окончанием их с Падмой ссоры. Падма по-прежнему всячески делала вид, что его не существует. Чарли отвечал ей тем же. Он ушел из кружка хореографии. Не объясняя причин и никак ни перед кем не оправдываясь — просто перестал туда приходить. Он теперь не хотел лишний раз даже стоять рядом с Падмой и Парвати, делая при это вид, что все нормально. Кроме того. он начал откровенно забивать на некоторые предметы — в частности, на уход за магическими существами и на историю магии. На истории приходилось бы сидеть рядом с Падмой, постоянно ловя на себе ее осуждающий взгляд, а на уходе за магическими существами теперь не происходило решительно ничего — Хагрида так подкосила история с гиппогрифом и предстоящим слушанием, что он теперь на уроках давал им ухаживать за флоббер-червями и совсем не следил, что происходит вокруг, поэтому Чарли просто сбегал с занятия в загон с фестралами. Правда, была и одна хорошая новость: Драко Малфой, с подачи Чарли и еще нескольких учеников, не стал раздувать скандал и драматизировать, а даже совсем наоборот — клялся и божился, что будет уламывать отца замять историю, так что была некоторая надежда на относительно спокойное разрешение ситуации, но Хагрид все равно расклеился. Терри пытался что-то сделать и как-то их помирить. Осторожно, по-дружески, сначала он поговорил с одним, потом с другой. Его послали оба. Падма — потому что, по ее мнению, извинения были очевидной и обязательной частью решения проблемы. Чарли — потому что не собирался извиняться за то, что разговаривает с кем считает нужным и не видит в этом ничего преступного и предосудительного. В итоге получилось подчеркнутое, демонстративное отторжение, в котором никто не хотел уступать. Но Терри не сдавался. В один из вечеров, уже после ужина, он поймал Чарли когда тот в одиночестве сидел у окна в гостиной и рассеянно листал какую-то книгу, даже толком не вчитываясь. — Слушай, — осторожно начал Терри, присаживаясь рядом и не глядя ему в глаза. — Ты в курсе, что в эти выходные первый в новом году поход в Хогсмид? Чарли дернул плечом. — И что? — Ну… — Терри помялся. — Я подумал, может, сходим? Развеемся. Все равно сидеть тут — тухло. Да и… — он замялся еще сильнее. — Падма тоже собирается. Чарли медленно закрыл книгу и посмотрел на него так, что Терри на секунду пожалел, что вообще открыл рот. — Нет, — отрезал он. — Не хочу. — Чарли, ну серьезно?! — Терри вздохнул. — Вы оба уперлись, как… — он вовремя осекся. — Как не знаю, кто. Может, просто поговорите? Без публики, без взаимных обвинений. Хогсмид — нейтральная территория, так что… — Я понимаю, — холодно сказал Чарли. — Но никуда не пойду. Мне неинтересно играть в примирительные пляски, когда я не понимаю, за что вообще должен извиняться. — Да не обязательно извиняться! — быстро сказал Терри. — Просто… ну… попробовать поговорить нормально? — Я пробовал, — отрезал Чарли. — Меня послали. Вопрос закрыт. Он снова открыл книгу, давая понять, что разговор окончен. Терри еще несколько секунд посидел, потом только тяжело вздохнул и поднялся. — Ладно, — сказал он тихо. — Если передумаешь — буду тебя ждать в «Трех метлах». — Угу. Когда Терри ушел, Чарли еще долго смотрел в одну точку, так и не переворачивая страницу. Раздражение постепенно сменялось чем-то другим — глухим, вязким, неприятным. Он злился. На Падму. На Терри. На себя. На то, что все это вообще его задевает. В итоге, он решил, что в Хогсмид он все-таки пойдет. Но не с Терри. И не с Падмой. Вообще ни с кем. Сам. Но не просто ради прогулки, не ради сладостей и не ради компании. Просто потому, что там, вне замка, вне постоянного надзора портретов, привидений и преподавателей, за кордонами дементоров и подальше от чужих взглядов, у него будет возможность сделать то, о чем он думал уже слишком давно… А там уже будь что будет.