Глава 46: Песочница для шакалов

Каюта «Грозы» больше напоминала берлогу, обитую кожей и деревом, чем помещение на корабле. Воздух был таким густым, что его можно было резать ножом — смесь перегара, пота и сладковатой вони испорченного мяса. Боров, развалившись в единственном уцелевшем кресле, чувствовал привычное, кислое раздражение. Грабеж, драка, дележ — адреналин выдыхался слишком быстро, оставляя после себя пустоту и злобу на весь этот дурацкий мир. Перед ним, примостившись на ящике с патронами, сидел Хищник — главарь «Мёртвых Сердец». Тощий, жилистый, он походил на голодного барсука, залезшего в чужую нору, но в глазах у него горел тот же самый, знакомый Борову огонёк — скука, перемалывающаяся в беспричинную злость. — Надоело, — хрипло выдохнул Боров, отшвырнув пустую бутылку из-под местной бурды. Стекло со звоном разбилось о шпангоут. — День за днём одно и то же. Бей, грабь, тащи. А где, блядь, главный приз? Где этот чёртов клад? Правая рука Борова, здоровенный детина с лицом, напоминавшим мятую глину, мрачно ковырялся в зубах обломком ножа. — Может, его и нет, шеф? — пробурчал он. — Может, нас просто держат за идиотов? Нашли лохов, запугали этим штрафным рейдом, а сами ржут в сторонке? В углу, у полупустой бочки с зацветшей водой, стояла девушка. Её грязное, когда-то светлое платье висело на ней мешком. Пальцы её правой руки медленно, с заученным, механическим движением, вытирали одну и ту же, уже давно чистую полосу на краю бочки. Она была частью обстановки — как прибитый к полу стол или висевшая на гвозде промасленная тряпка. Её глаза, пустые и остекленевшие, смотрели куда-то в стену, но краем зрения она регистрировала движение. Видела, как Хищник усмехнулся — оскалом, на котором не было ни капли веселья, только холодная насмешка над всем миром. — А я слышал кое-что интересненькое, — голос Хищника был тихим, похожим на шелест сухой травы. — Есть тут одна гильдия… «Тёмный Лес». Знакомые всё лица, первогодки. Те самые, что на лекциях носы задирали. А теперь, слышал, свой корабль уже имеют. Быстрый такой бриг. И ведут себя… тихо. Не рыщут, не дерутся. Как будто им тут дачка, а не штрафной рейд. Боров наклонился вперёд, и в его маленьких, глубоко посаженных глазках вспыхнул знакомый, тёплый огонёк. Не алчности — с кладом что-то явно нечисто. А чего-то другого. Злобы. Да, именно её ему и не хватало. Злобы на тех, кто посмел вести себя здесь не так, как все. — Думают, они умнее? — прошипел он. — Что для них правила другие? Отсидеться в сторонке, пока мы тут друг друга грызём? — Может, и думают, — парировал Хищник, и его палец принялся выбивать нервную дробь по коленке. — А может, и правда знают что-то, чего не знаем мы. Может, нашли какую-то лазейку. Или карту. Или… — он сделал многозначительную паузу, — …просто корабль у них очень уж хорош. Лучше наших этих корыт. Идея, простая и красивая, как удар чугунной болванкой по голове, оформилась в спёртом воздухе каюты. Не метаться в поисках призрачного клада. Найти тех, кто, возможно, нашёл короткую дорогу. Выбить это знание из них. А заодно забрать их корабль, их припасы, их… ну, всё, что окажется ценным. Стать сильнее не за счёт игры в эти дурацкие прятки с сокровищами, а за счёт тех, кто, возможно, в прятки играть не собирался. — Надо спросить, — окончательно выдохнул Боров, и его губы растянулись в ухмылке, обнажив жёлтые зубы. — По-свойски. По-братски. В углу пальцы девушки на миг замерли. Её пустой взгляд дрогнул, соскользнул с бессмысленной точки на стене и на долю секунды уставился прямо в затылок Борова. Внутри, в том месте, где у живого человека должны были быть мысли и чувства, лишь слабо шевелилось что-то чужое, наблюдающее. И в этот миг она увидела. Не каюту. Не пьяные, злые лица. Она увидела три яркие вспышки на огромной, тёмной мысленной карте, раскинувшейся у неё в черепе. Две — горящие тревожным, грязно-багровым светом — бились рядом, здесь, в этом железном ящике. Третья — далёкая, почти на самом краю карты, мерцала холодным, упорядоченным и странно упрямым синим светом. И между этими точками потянулись тонкие, едва видимые нити-векторы, указывающие направление. Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Пальцы снова задвигались, вытирая несуществующую грязь. Она снова была просто девушкой у бочки. Пустой куклой. Но где-то в самом сердце этого странного мира, в месте, где не было ни верха, ни низа, только сгусток капризной, рассеянной воли, скучающее внимание ребёнка-бога дрогнуло и наконец-то сфокусировалось. Оно скользнуло по только что натянувшимся нитям судьбы, с любопытством ткнулось в багровые сгустки ярости, потом в холодную синюю точку упрямства. И замерло, наполнившись сладким, нетерпеливым предвкушением. Когда Боров, подстёгиваемый новой целью, вывалился на палубу и проревел своё решение толпе своих «Крыс» и примкнувших «Гадюк», его встретили не криками, а единым, протяжным рыком. Это был звук стаи голодных животных, которым кинули наконец-то свежее мясо. Скука, томившая их последние дни, испарилась, сменилась радостным, простым предвкушением драки, грабежа и доказательства своего простого, животного права — права сильного отнять у того, кто выглядел не так, как они. И пока палуба «Грозы» содрогалась от этого гула, по всему архипелагу, на разных островах, в разных городках, несколько десятков пар пустых, стеклянных глаз одновременно на миг поднялись и уставились в одну точку на горизонте. На лицах матросов, торговцев, рыбаков и служанок мелькнула одинаковая, абсолютно безэмоциональная тень чего-то, отдалённо напоминающего улыбку. Ветер, доселе игравший случайными порывами, на мгновение затих, а потом вздохнул ровно и синхронно во всех бухтах, на всех парусах. Интересно, — прошептало что-то этому ветру, морю и песку под ногами у всех живых и неживых. — Будет шоу.