Снежные вечера

Зима в этом году была сказочная — снег искрился даже ночью, а утро пахло морозом и мандаринами. Настя сидела за столом, склонившись над тетрадью. Чернила чуть дрожали в руке — то ли от холода, то ли от усталости. За окном — тишина и мягкий свет фонарей. Она поднимает голову — и, конечно, он там. На балконе напротив — Алексей. В шапке, в старом свитере, с глупейшей улыбкой. Он складывает ладони рупором и кричит: — Эй, мышка! Настя вздрагивает, машет руками: — Перестань так меня называть! Алексей не унимается. Делает рожицу, закатывает глаза, потом пальцем пишет на запотевшем стекле: «Мышка» и добавляет нарисованный хвост. Настя краснеет, встаёт, решительно дёргает штору. Ткань падает с шелестом, но сквозь край всё равно видно — он машет ей рукой. Она ворчит, но в уголках губ предательски появляется улыбка. На следующее утро Настя тянет шторы — и сразу видит его. Алексей стоит на своём балконе, будто случайно: руки за спиной, лицо — самое невинное на свете. — Что ты тут делаешь? — хмурится Настя, открывая окно. — Потягиваюсь, — говорит он и театрально зевает. — Утренние процедуры. Альфам полезно разминать мышцы. — Альфам, может, и полезно, а тебе — в школу пора. — Так я тебя жду. — Меня?! — Ага, папа сказал, чтоб я присматривал. Вдруг снегом завалит, ты ж слабая омега. Настя прикусывает губу: — Я не слабая! — Конечно-конечно, — кивает он. — Просто у тебя вид такой… нежный. Прямо «помоги мне, сильный альфа!» написано. — Алексей! — она хлопает окном. Он смеётся так, что снег с перил осыпается вниз. С тех пор это стало их традицией. Каждое утро, стоит Насте выйти на крыльцо, Алексей уже там — с рюкзаком через плечо, сапоги не застёгнуты, шапка сбилась набок, щеки розовые от мороза. Стоит, будто случайно мимо проходил, но слишком уж вовремя. — Что, опять одна? — спрашивает он, глядя на неё с видом опытного стража. — А ты что, охранник? — фыркает Настя, застёгивая пуговицы пальто. — Почти, — ухмыляется он. — Альфа-телохранитель. Он идёт рядом, расчищая путь в снегу, нарочно задевает плечом. — О, мышка, ты опять не позавтракала, да? — заглядывает в её термос. — Это чай, не еда, — отвечает Настя, стараясь не улыбаться. — Вот поэтому ты такая маленькая! — смеётся он. — Хочешь, я тебе булочку принесу из столовой? — Не хочу, — бурчит она, но глаза всё равно блестят. — Тогда просто иди рядом. Я, между прочим, охраняю. — От кого? — От всего мира, — важно заявляет он и гордо шагает впереди, расчищая снег, будто ведёт целую делегацию. Настя качает головой: — Ты дурак. — Зато весёлый, — отвечает он, не оглядываясь. По дороге он не упускает ни одной возможности вывести её из себя. То дёрнет за косичку — быстро, ловко, будто проверяет, настоящая ли. — Ай! Перестань! — возмущается Настя. — Проверяю, не отвалятся ли, вдруг ненастоящие, — смеётся он. То выхватит у неё сумку со сменкой, подбросит и держит над головой. — Лёша! Верни! — Догони, — ухмыляется он и делает вид, что убегает, но стоит только Насте ускориться, сразу останавливается, ставит ей лёгкий подножку… и ловит, прежде чем она успевает упасть. — Осторожней, мышка, — говорит тихо, неожиданно серьёзно. — Я же должен тебя охранять. — Да уж, охранник, — сердито выдыхает она, вырывая сумку. — Издеваешься, потом спасаешь! — Ну, я универсальный, — отвечает он, снова смеясь. Иногда, когда становится особенно весело, он кидает в неё снежок. Настя бросает в ответ, но нарочно мимо. Алексей делает вид, что падает в снег, хватает сердце и стонет: — Ай! Всё, смертельно раненный! Спасай альфу! — Сам себя спасай! — смеётся Настя. — Не могу, — вздыхает он. — Без омеги рядом я беспомощен. Она смеётся — по-настоящему, звонко, так, что пар вырывается изо рта облачками. А он, услышав её смех, будто сам собой начинает улыбаться. Так проходит каждое утро — споры, подколки, снежные бои и смех. Но всё равно — они идут вместе. Всегда. А вечером, когда Настя садится за уроки, она невольно бросает взгляд на окно. И, конечно, на балконе напротив уже стоит Алексей — в свитере, с растрёпанными волосами и глупой, но почему-то тёплой улыбкой. В столовую Алексей всегда влетал первым — как ураган, с шумом, смехом и вечным чувством собственной важности. Он не ел — он устраивал стратегические операции. Каждое утро: сначала займёт лучший стол у окна, потом проверит, чтобы на подносе для Насти стояло всё как надо — суп не разлит, булочка не с краю, компот не тёплый. — Эй, не трогай это! — командует он, когда кто-то случайно садится на “их” место. — Здесь занято! — Кем? — хмыкает девочка из параллели. — Государственной важностью, — отвечает он серьёзно и отодвигает стул ровно напротив себя. Когда Настя входит в столовую — аккуратная, с косичками и неизменной книжкой под мышкой — Алексей уже сидит, делает вид, что абсолютно не при делах. — Ага, вот и ты, — говорит он с набитым ртом. — Эй, не смотри так! Я просто тут ел, а ты случайно пришла. Настя сужает глаза: — Это общая столовая, Лёша. Не твоя территория. — Ошибаешься, мышка, — отвечает он. — Это территория тактических действий. Я обеспечиваю порядок. — Какой порядок? — возмущается она. — Чтобы твой суп никто не тронул. И булочку не украл. И вообще — я, между прочим, альфа, а это обязывает. — К чему? — — К подвигам, — гордо заявляет он и кивает на её поднос. — Ешь спокойно, под защитой. Настя закатывает глаза: — Спасибо, рыцарь столовки. — Всегда к услугам, прекрасная дама с термосом, — парирует он и подмигивает. Иногда, когда он отвлекается, одноклассники начинают перешёптываться за спиной: — Смотри, опять его мышка пришла. — Ага, смотри, как он вокруг неё скачет. Настя делает вид, что не слышит, но Алексей поднимает голову. — Эй! — бросает он, чуть хмурясь. — Я же говорил — мышку только я могу так звать. Остальные — молчать! — О, защитник нашёлся! — хихикает Кирилл. — Ага, — спокойно отвечает Алексей. — И что? Зато у вас нету такой мышки. Смеются все, даже Настя — стараясь это скрыть. Но с тех пор никто не решается задевать её при нём. Алексей, будто ни при чём, возвращается к своему подносу и ворчит нарочно громко: — Вот видишь, с тобой одни проблемы. Сначала охраняй, потом отбивай, потом доедай за тобой картошку, потому что ты “не голодна”. — Я не просила! — Настя смеётся, отпивая компот. — Да ладно, — пожимает он плечами. — Альфы не ждут просьб, они действуют по инстинкту. Она фыркает, но в глазах пляшет весёлый блеск. А он делает вид, что занят едой, хотя сам себе улыбается — тихо, по-настоящему. У раздевалки стоял привычный шум — звон ключей, скрип дверей, смех. Настя как всегда старалась пройти тихо, незаметно. Она достала из шкафа сменку, но не успела наклониться — кто-то засмеялся рядом. — Смотри, пришла наша отличница, — протянула Полина, облокотившись на шкафчик, её подруги уже хихикали. — Наверное, даже еду по расписанию ест. — Ага, и будильник ставит на чтение учебников, — поддакнула другая. — Серьёзно, у неё, наверное, запах как у школьной доски. — Воняет мелом, — протянула третья, театрально морщась. — Фу, прям чувствую. Настя застыла, будто её ударили. — Отстаньте, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ой, слышали? — передразнила Полина. — “Отстаньте.” Какая грозная! — Интересно, — добавила одна из подруг, — Волков её защищает, потому что жалеет? Или потому что тоже ботан, просто скрывает? Смех раздался громче, звонко, хлестко. Настя зажала молнию на куртке, быстро опустила голову и прошла мимо, ничего не ответив. Она не умела огрызаться. Не знала, что сказать. Главное — дойти до класса. Не заплакать. Не показать. После уроков Алексей, как обычно, ждал у двери. С рюкзаком через плечо, с кривой ухмылкой. — Эй, мышка, — позвал он, — чего такая грустная? Настя прошла мимо, не глядя. — Эй! — он догнал, взял за рукав. — Я тебе, между прочим, компот на обед занял! — Отпусти, — тихо сказала она. — Ничего не случилось. — Ага, вижу, — фыркнул он. — Когда “ничего не случилось”, ты всегда молчишь, как будто я виноват. Настя не ответила, выдернула рукав и пошла прочь. Алексей остался стоять, нахмурившись. Позже, в раздевалке для мальчиков, Кирилл кинул небрежно: — Слышали? У Волкова теперь личная мышь. Без него не ходит никуда. Кто-то засмеялся. Алексей спокойно снял куртку, повесил. — Повтори, — сказал тихо. — Чего, я же пошутил... — Повтори, — Алексей повернулся, глаза холодные. Кирилл открыл рот, но не успел. Удар был короткий, чистый, без крика. Кирилл осел на лавку, схватившись за нос. — Ещё кто-то пошутит? — спросил Алексей, оглядываясь. Никто не ответил. Так начались слухи. Теперь в школе знали: лучше не подходить к Романовой. Не спрашивать домашку. Не шутить. Даже просто поговорить — опасно. Один мальчик из параллели однажды предложил помочь донести Насте книги. Через день пришёл в класс с синяком. Алексей сам не понимал, что с ним. Не думал, не планировал — просто, стоило кому-то заговорить о ней, внутри будто вспыхивал ледяной огонь. Он не мог объяснить, зачем. Просто знал: никто не должен её трогать. Мама однажды спросила: — Опять дрался? Он пожал плечами. — Подскользнулись оба. Настя ничего не знала. Только замечала: мальчики теперь обходят её стороной, даже на переменах не смотрят в её сторону. Полина бросает в спину слова вроде “особенная”, но тихо, без смеха. А Алексей стал ещё громче, ещё наглее — будто хотел перекричать что-то внутри. Она думала: он, наверное, надо мной устал смеяться. А он, стоя вечером у окна, смотрел на свет в её комнате и сжимал ладони до белых костяшек. Он не знал, почему. Просто, если кто-то ещё посмотрит на его мышку — будет драка. И он снова не сможет объяснить ни маме, ни себе — зачем. На кухне у Волковых пахло корицей и горячим тестом. Мама, вся в муке и с улыбкой до ушей, вытащила из духовки румяный пирог. — Алексей! — позвала она. — Подойди-ка, герой. Алексей выглянул из комнаты, уже подозревая неладное. — Я ещё ничего не натворил. — Вот и отлично, — мама поставила пирог на блюдо и обернула полотенцем. — Значит, можешь сделать доброе дело. Отнеси соседям. Романовы ведь недавно переехали. Надо угостить. — Ма-аам… — протянул он с мученическим выражением. — Ну почему я? — Потому что ты — воспитанный мальчик. Или хочешь, чтобы я пошла сама и рассказала тёте Марине, какой у меня ленивый сын? — Ладно-ладно, — буркнул он, натягивая куртку. — Только не рассказывай ничего тёте Марине, она потом Насте скажет. — Вот и иди, — улыбнулась мама. — И шапку надень, Волков-младший, не геройствуй. На улице было тихо. Снег падал медленно, будто задумался. Под ногами хрустело, в воздухе стоял запах дыма и мороза. Окна у Романовых светились мягким жёлтым светом — тёплым, домашним. Алексей подошёл к двери… и вдруг остановился. Изнутри доносилась музыка. Сначала тихая, почти неуверенная, потом сильнее — чистая, тянущаяся, будто воздух сам стал звучать. Скрипка. Он стоял, не шевелясь. Мелодия переливалась, то плавная, то быстрая, то совсем нежная. Пирог в руках остыл, снег ложился на волосы, а Алексей даже не замечал. Он стоял и слушал. Дверь открылась, и на пороге появилась тётя Марина — в фартуке, вся в муке, улыбка тёплая. — О, Алексей! Какой сюрприз. Проходи, что это у тебя? — Эм… пирог, — промямлил он. — Мама… передала. — Очень мило! — она взяла блюдо и поблагодарила. — Передай ей спасибо, от нас и от Насти. Алексей кивнул, но взгляд невольно скользнул мимо — туда, в гостиную. Настя стояла у окна, с прижатой к плечу скрипкой. Волосы растрепались, губы чуть приоткрыты. Она играла — серьёзно, с какой-то взрослой сосредоточенностью. Он не ожидал. Совсем. Она — тихая, всегда с учебниками, с этими своими косичками… А сейчас — будто другая. — Это Настя играет? — спросил он, глядя на неё. — Да, — гордо сказала тётя Марина. — Сама учится, пока педагога ищем. У неё слух от природы. — Ага… — выдохнул он. — Понял. Он постоял секунду, потом мотнул головой. — Ладно, я пойду. А то пирог остынет окончательно. — Спасибо, Алексей, — улыбнулась Марина. Он ушёл не оглядываясь, но уши горели — и не от мороза. — Ну что, отдал пирог? — спросила мама, когда он вошёл, стряхивая снег. — Ага, — коротко ответил он. — И как там? — — Там… — он задумался, глядя куда-то в окно. — Красиво. Мама прищурилась. — Красиво? У них ремонт закончили, что ли? — Нет, — хмыкнул он, и уголки губ дрогнули. — Не ремонт. С тех пор Алексей часто выглядывал на балкон по вечерам. Но теперь не строил рожицы и не пытался достучаться снежком до её окна. Просто стоял, слушал. Когда ветер приносил знакомую мелодию, он молчал — даже дышать старался тише. Настя, не зная, что он слышит, играла почти каждый вечер. Музыка вытаскивала из неё всё, что она не могла сказать словами — тревогу, одиночество, даже радость. Иногда Алексей специально шёл гулять вдоль её забора, будто случайно. Снег трещал под ногами, а он слушал, пока пальцы не сводило от холода. В школе он оставался тем же: громкий, нахальный, любимец класса. Но теперь иногда, посреди перемены, вдруг замолкал, уткнувшись взглядом в окно. Кирилл толкал его в плечо: — Ты чего, Волков? Заснул? — Нет, — отмахивался он, — музыку вспоминаю. Настя ловила его взгляд всё чаще — и не понимала. Он будто стал другим: всё ещё дразнил, спорил, но в глазах иногда появлялось что-то тихое, почти тёплое. А она играла всё чаще. Не зная, что где-то в темноте двора, под снежным светом, её слушает мальчишка с разбитыми костяшками и слишком громким смехом, который впервые в жизни не хотел смеяться.