Родительский вечер

Май пах сиренью, дымом и чем-то домашним. Солнце уже клонилось к закату, разливая по саду Волковых мягкое золотое свечение. На столе — фарфоровая посуда, мясо на углях, хруст салата и звонкий смех взрослых. Белка крутится под ногами, жалобно поглядывая на шашлык: вдруг кто уронит кусочек? Настя сидела за столом прямо, будто на уроке, руки сложены на коленях. Платье с бантом щекотало шею, а внутри было чувство — неловкое, как если бы её пригласили на праздник к заклятому врагу. В гости к самому Алексею Волкову… кошмар какой. Тем временем её «враг» носился вокруг стола, помогая маме: ставил тарелки, разливал сок, подносил хлеб. И — что особенно возмущало Настю — слушался без единого «угу» или фырканья. — Алексей, подай салфетки, — сказала Екатерина. — Сейчас, мам, — спокойно ответил он, даже не закатив глаза. Настя чуть не выронила вилку. Это точно он? Тот самый, что спрятал зимой мой ботинок в снег? — Ну что, за весну! — поднял бокал компота Павел. — За то, что наши дети наконец перестали драться во дворе. Олег тихо хмыкнул: — Перестали? Сомневаюсь. У меня чувство, что впереди у них целая война. — Зато честная, — с улыбкой заметила Марина. — Алексей хотя бы признаёт в Насте достойного соперника. — Или будущего компаньона, — добавила Екатерина, хитро прищурившись. — Смотри, как они смотрят друг на друга! Настя чуть не поперхнулась соком. — Мы… не смотрим! — поспешно сказала она, краснея. Алексей, наоборот, слегка усмехнулся, но глаза тоже блеснули. — Я просто жду, когда она снова начнёт меня ругать, — сказал он спокойно. — Без этого как-то скучно. — Тише, Лёша, — осадил его Павел, но с улыбкой. — Девочек не дразнят за столом. — Понял, — коротко ответил Алексей и сел ровно, будто паинька. Настя бросила на него подозрительный взгляд. Что-то здесь не так… И точно — через секунду под столом что-то мягко ткнуло её в ногу. Она дёрнулась. Алексей, глядя невинно в тарелку, спокойно ел салат. Настя прищурилась. — Перестань. — Шёпотом, чтобы не услышали взрослые. — Я ничего не делаю, — так же шёпотом ответил он. — Лёша! — А что? Я просто сижу. Очень вежливо. — Он даже улыбнулся ей самым ангельским лицом. Настя опустила вилку и пнула его в ответ. Тихо, но метко. Алексей с трудом удержался от смешка. — Ай… ну всё, перемирие нарушено, — прошептал он. — Тихо! — прошипела она, глядя на родителей. Павел в это время рассказывал анекдот, Олег громко смеялся, Екатерина подливала компот Марине. Никто ничего не заметил. Настя снова посмотрела на Алексея. Он ел, как образец поведения, но уголки его губ подрагивали — едва заметно. Она тяжело вздохнула. Вот как с ним можно? Только попробуй поверить, что он нормальный — и опять начинается. А он вдруг посмотрел прямо на неё и прошептал, не отрываясь от тарелки: — Кстати, платье у тебя красивое. Настя покраснела до ушей. — Ешь давай, — прошипела она. — Уже, — ухмыльнулся он. — Но ты всё равно злишься красивее всех. Она зажала рот рукой, чтобы не улыбнуться. И это, пожалуй, впервые за вечер, когда ей стало не так уж плохо быть «в гостях у врага». После ужина взрослых позвали к самовару — чай, варенье, разговоры о работе. А детей, как водится, — «поиграть». Стоило двери за взрослыми закрыться, вежливость испарилась. — Ну что, отличница, строим башню или сразу сдаёшься? — Алексей сел на пол, подмигнул. — С тобой? — Настя вскинула брови. — Я лучше в окно посмотрю. — Ага, значит, сдаться решила, — сказал он и щёлкнул пальцами. — Тогда война. — Какая ещё война?! — насторожилась Настя. — Настоящая. Волков против Романовой! — торжественно заявил он и схватил горсть кубиков. — Даже не думай! — Настя отпрыгнула, но один кубик уже полетел в её сторону. Она схватила подушку и запустила в ответ. Белка, почуяв веселье, начала носиться по комнате, лая, как сумасшедшая. — Сдавайся! — крикнул Алексей. — Иначе применю секретное оружие! — Сам сдавайся! — Настя вцепилась в подушку и ударила его по плечу. Он засмеялся, легко увернулся и в следующее мгновение оказался рядом — схватил за запястья, удерживая. — Пусти! — визжала Настя, дёргаясь, но сама уже едва сдерживала смех. — Нечестно, Волков! — Конечно, нечестно, — ухмыльнулся он. — Я же сильнее! Белка подпрыгивала, хватала зубами подол Настиной юбки и, похоже, болела за хозяина. Комната гудела от смеха и лая. А потом дверь распахнулась. — Что тут творится?! — грозно спросил Олег, стоя в дверях. Настя замерла, дыхание сбилось, волосы растрепались, глаза — как у пойманного воробья. Алексей отпустил её и быстро поднялся. — Я виноват, — сказал спокойно, не глядя на неё. — Это я начал. — Ещё бы, — пробормотала Екатерина, заглянув через плечо мужа. — Лёша, ты же обещал вести себя прилично. — Обещал, — кивнул он. — Но не получилось. Павел нахмурился, но голос его был скорее усталым, чем сердитым: — Лёша, ты старше, должен понимать, что девочек не трогают. Олег повернулся к дочери: — Настя, ты девочка. Ты не должна кидаться в драки. — Но я не… — начала она, но отец поднял руку. — Всё. — Он говорил мягко, но безапелляционно. — Пообещайте, что больше не будете. — Обещаю, — сказал Алексей сразу. — И я, — буркнула Настя, хотя взглядом испепеляла его. Взрослые ушли, и комната погрузилась в неловкую тишину. Белка, будто чувствуя, что праздник закончился, улеглась под креслом. Настя отвернулась к окну, делая вид, что смотрит в сад. Алексей поёрзал на месте, потом поднялся, подошёл к полке. — На, — сказал он, протягивая книгу. — Про динозавров. Ты ведь любишь этих… ящеров. Настя нахмурилась, не взяла. — Отстань. — Ага, значит, обиделась, — пробормотал он, присаживаясь рядом. — Ну и ладно. Тогда я сам почитаю. Он раскрыл книгу и начал читать вслух. Серьёзно, с выражением, чуть спотыкаясь на трудных словах. Иногда заглядывал в рисунки, морщился: — Вот этот — вообще жуткий. Как ты их вообще любишь? Настя фыркнула, но не удержалась: — Это не жуткий, это тираннозавр. Он царь хищников. — Да ну, — сказал он, — похож на директора нашей школы. Настя прыснула со смеху и тут же закрыла рот рукой. — Ага! — победно сказал Алексей. — Смеёшься — значит, простила! — Ничего я не прощала, — пробормотала она, но улыбка уже не сходила с лица. Он продолжал читать, иногда комментируя: — Вот, смотри, “птеродактиль мог летать часами”. Я бы тоже так хотел — улететь от всех уроков. — И от меня? — тихо спросила она. Он посмотрел на неё серьёзно — впервые за вечер. — Нет. От тебя — нет. Она опустила глаза, и в комнате снова стало тихо. Только Белка зевнула, а за окном трещали майские сверчки. И никто из них не заметил, как эта тишина стала вдруг приятной. Когда взрослые наконец допили чай и разговоры у самовара перешли в ленивое ворчание о работе, Павел потянулся, взглянул на часы и сказал: — Что-то тихо подозрительно. Екатерина подняла бровь. — Может, наконец-то подружились. — Или устроили переворот, — буркнул он и пошёл к детской. Дверь скрипнула, и Павел замер в проёме. — Эй, — позвал он шёпотом, — идите-ка гляньте. Все подошли, переглянулись — и невольно улыбнулись. На ковре, прямо среди рассыпанных кубиков и раскрытых книжек, спала Настя — свернувшись калачиком, под щекой подушка, волосы растрепаны. Рядом, на боку, уткнувшись в книгу, лежал Алексей. Одна рука под щекой, другая почти касалась её плеча. Белка растянулась между ними, положив морду на лапы, и тихо похрапывала. В комнате было полутемно, пахло детством — пылью от ковра, бумагой и яблоком, которое Алексей не доел. — Ну… — Павел улыбнулся уголком губ. — Вот и всё. Официальное перемирие. — Спят, — тихо сказала Екатерина. — Наконец-то без споров. Олег фыркнул, но в глазах мелькнула улыбка. — Перемирие? Это ты называешь перемирием? Завтра она ему опять объявит войну. — Да ладно тебе, — махнул рукой Павел. — Смотри, какие довольные. Я ж говорил — они сработаются. Олег хмыкнул. — Сработаются? Да у них каждая встреча заканчивается взрывом. — Вот именно, — ответил Павел с ухмылкой. — Взрыв — это химическая реакция. А реакция, мой друг, признак совместимости. Марина прыснула от смеха. — Господи, вы уже начали делать ставки? — Нет, просто наблюдаю, — невинно сказал Павел. — Ну ладно… лет через пять-шесть посмотрим. — Павел! — Екатерина одёрнула его, но улыбалась. — Они дети. Не начинай своих “прогнозов судьбы”. — Я просто говорю, — пожал плечами он. — Парень упрямый, девочка с характером — идеальный баланс. — Ещё скажи, “генетическая совместимость”, — съязвила Марина. — А вот это, кстати, тоже не исключено, — вставил Олег, но быстро добавил: — Ладно, шучу, шучу. — Да уж, шутники, — покачала головой Екатерина, но глаза у неё были мягкие. — Лучше подушку подложите под сына, пока шея не отвалилась. Павел подошёл, аккуратно поправил Алексею плечо, укрыл обоих одеялом. Белка сонно шевельнулась, но не проснулась. — Смотри, даже собака между ними легла, как охрана, — шепнул он. — Всё под контролем. Екатерина закатила глаза: — Тебе бы только комментировать, Павел. — Ну а что? — пожал тот плечами. — Это ведь исторический момент. Первый раз за полгода — тишина. Марина тихо усмехнулась: — И пусть себе спят. Дай бог, чтобы вот так и дальше — мирно, хотя бы во сне. Олег кивнул, глядя на них с неожиданной теплотой: — Да. Пусть растут. Мир у них ещё впереди. Павел выключил свет, оставив дверь приоткрытой. В темноте слышалось лишь ровное дыхание — два голоса, сливавшиеся в один ритм. Белка шевельнулась, фыркнула и, словно подытоживая вечер, тихо гавкнула во сне. Ночь стояла тёплая, пахло сиренью и свежей травой из открытого окна. Из гостиной внизу тянулся приглушённый голос взрослых — то смех, то негромкий звон чашек. Алексей проснулся — не сразу понял почему. Белка лежала у двери, тихо посапывая. Он перевернулся на бок — и увидел. Через щель на Настю падал свет из коридора — узкая полоска, золотистая, мягкая. Она спала, свернувшись клубком, щёку прижимала к ладони. Волосы рассыпались по подушке, на носу тень от ресниц. Алексей уткнулся подбородком в руку, тихо выдохнул. — Странная ты, Романова, — шепнул он. — Спишь, как будто ничего не боишься. Он вспомнил, как днём она злилась — щеки красные, глаза сверкают, губы поджаты. Она всегда либо молчит, либо взрывается — без середины. Он подумал о Полине — шумной, уверенной, которая на каждом уроке старалась сесть рядом. Она красивая, смеётся громко, все мальчишки на неё смотрят. Но почему-то сейчас, глядя на Настю, ему показалось, что Полина — просто фон, шум, мешающий слышать. А вот Настя — тихая. Но будто настоящая. Он нахмурился, сам не понимая, зачем об этом думает. Словно что-то в груди шевельнулось — не неприятно, но странно. — Всё из-за этой скрипки, — пробормотал он, отворачиваясь. — Наверное, музыка заразная. Он снова посмотрел на неё. Она во сне чуть нахмурилась, словно услышала. Алексей невольно улыбнулся. — Спи, мышка, — сказал он тихо, почти без насмешки. — Завтра опять будешь на меня сердиться. Белка вздохнула во сне, перевернулась, и Алексей, глядя на них обоих, подумал, что ему почему-то не хочется засыпать. Просто лежать — и слушать, как где-то внизу взрослые смеются, а рядом дышит Настя. И впервые за долгое время ему стало спокойно. Кафе на углу пахло ванилью, карамелью и чем-то детским — будто само время застыло между розовыми шарами и блестящими салфетками. На столе — торт с цифрой «11», сверкающей в огнях свечей. И только одно кресло было занято. Настя сидела прямо, стараясь не смотреть на пустые места. Перед ней — тарелки, трубочки, подарочные пакеты, которые мама купила "для гостей". Но гости не пришли. Марина украдкой вытерла глаза салфеткой, Олег тяжело вздохнул, глядя в телефон. Павел с Екатериной стояли рядом, перешёптывались неловко — им было стыдно за чужих родителей. И вдруг — звон колокольчика над дверью. Алексей, растрёпанный, запыхавшийся, с пакетом в руках и Белкой на поводке, буквально влетел внутрь. — Опаздывают, знаю, — выдохнул он, усаживаясь напротив Насти. — Но я принёс спасение! — Какое ещё спасение? — хрипло спросила Настя. — Подарок и шутки, — торжественно заявил он, вытаскивая из пакета что-то свёрнутое в блестящую бумагу. Он протянул ей свёрток. Настя аккуратно развернула и замерла — внутри лежала маленькая деревянная фигурка скрипки. Она была грубо вырезана, с царапинами, но видно — сделано руками. — Сам делал, — неловко сказал Алексей, почесав затылок. — Ну, почти сам. Папа показал, как нож держать. Я думал, тебе понравится. Настя смотрела на фигурку — и вдруг глаза защипало. — Это… красиво, — сказала она, и голос дрогнул. — Не плачь, — быстро сказал он. — И вообще, знаешь почему скрипка? Просто ты музыкант, а у музыканта должна быть своя талисман-скрипка. — Дурак ты, — прошептала Настя, сжимая фигурку. — Зато весёлый дурак, — ухмыльнулся он. — А ещё — твой сосед и ровесник! Он взял бумажный колпак, нахлобучил себе боком и нарочно громко, фальшиво затянул: — С днём ва-а-аренья тебя-а-а! Белка залаяла, подвывая в ритм, и кто-то из взрослых даже прыснул от смеха. Настя не выдержала — засмеялась тоже, искренне, со слезами на щеках. — Ты ненормальный, — сказала она. — Зато я пришёл, — ответил он просто. — А остальные... ну и пусть. — Это всё Полина, — вырвалось у Насти. — Она всем сказала, что я зануда и скучная. Алексей нахмурился. — Я ей говорил не лезть. Она просто… — он запнулся. — Просто завидует, — упрямо сказала Настя, опустив глаза. — Потому что я умнее. — Ну, умнее — это спорно, — поддел он, и тут же добавил мягче: — Но точно лучше. Настя подняла взгляд. — Правда? — Правда. Полина — шумная, а ты… — он пожал плечами. — Ты настоящая. Она молчала, и только свечи отражались в её глазах. — Знаешь, — вдруг сказал он, ломая кусок торта, — меньше народу — больше кислороду. — И больше торта, — поправила Настя. — Вот видишь! Мы гении логики! Они ели торт, дурачились, Белка крутилась под столом, вымаливая кусочки. За окном темнело, шарики тускнели, но смех звучал всё теплее. Когда праздник почти закончился, Алексей встал, натянул куртку и сказал тихо, уже без своей обычной наглости: — Я буду тебе хорошим другом, Настя. Обещаю. Она посмотрела на него серьёзно, будто взвешивая каждое слово. — Только если не включишь музыку в очередной раз, когда я играю. — Считай, договорились, — улыбнулся он. Белка тявкнула, словно подтверждая сделку. Алексей, уже у двери, обернулся — и тихо добавил себе под нос, чтобы никто не услышал: — Хорошим другом… пока. И ушёл, оставив за собой запах дождя, ванили и чего-то нового — чего-то, что Настя ещё не могла назвать. Перемена. В коридоре пахло мелом и яблочными жвачками, дети бегали, кто-то кричал, кто-то спорил. Настя шла в туалет, прижимая к груди тетрадь — думала, успеет переписать задание до звонка. Но внутри — не тишина. Смех. Девчачий, звонкий, неприятный. Из-за двери кабинки вышла Полина — с идеально заплетённой косой и блестящей заколкой в форме сердечка. За ней — две девочки из соседнего класса. — О, а вот и наша принцесса учебников, — протянула Полина, прищурившись. Настя замерла у раковины. — Что тебе, Романова? Пришла зеркало поцеловать? Или пожаловаться, что мы опять громко смеёмся? — Я… нет, — Настя опустила глаза. — Мне просто… помыть руки. — Конечно, — Полина сделала шаг ближе. — Твои руки ведь всё время пишут, пишут, пишут. А ты хоть раз ими в мяч играла, а? Или только ручки свои лелеешь, чтоб Лёше показывать? Девочки хихикнули. Одна прошептала: — Слышала, она влюбилась в Волкова. Полина громко фыркнула: — Влюбилась? Он с ней бы рядом не стоял! Он нормальный, а она… — Она обвела Настю взглядом сверху вниз. — Мышь. Даже не интересная. Настя почувствовала, как что-то кольнуло внутри. Не потому что обидно — потому что правда задела. Она всегда знала: Полина красивая, уверенная, громкая. Таких слушают. А её — нет. Полина склонилась чуть ближе: — Слушай, Настя, может, тебе уже перестать бегать за ним глазами? Он просто тебя жалеет. Все это видят. — Я не бегаю, — шепнула Настя, но голос едва держался. — Конечно-конечно, — протянула Полина с фальшивой жалостью. — Только не плачь, ладно? А то тушь потечёт. Хотя, какая тушь — ты ж у нас простушка. Они рассмеялись и вышли, хлопнув дверью. Настя стояла у зеркала, глядя на своё отражение. Глаза блестели, но слёз не было. Она медленно помыла руки, как будто стирая с себя каждое слово, и прошептала: — Пусть. Пусть думает, как хочет. --- На улице после уроков во дворе — солнце, запах весны, мальчишки играют в мяч. Смех, голоса, радость. Настя остановилась у калитки. Посреди поля — Алексей. Смеётся. Бросает мяч — Полине. Она ловит, визжит, делает вид, что не попадает, а он смеётся, подсказывает, поправляет. Они стоят слишком близко. В груди у Насти что-то стянулось. Словно кто-то тихо, но сильно потянул за нитку внутри. — Глупости, — сказала она себе. — Просто играют. Но сердце не слушалось. Она отвернулась и пошла домой, глядя в землю. Тетрадь прижата к груди, пальцы побелели. Она не знала, что хуже — обидные слова Полины или то, что Алексей с ней смеётся так, как с ней никогда не смеялся. Дома Настя долго сидела у окна. Белка бегала по двору, Алексей кричал Полине что-то весёлое. Они играли в мяч. Она слушала, но не смотрела. И решила. Она никому не расскажет — ни маме, ни Алексею. Не потому что не больно. А потому что знала — если скажет, он пойдёт и разнесёт весь класс. А потом ей придётся объяснять, почему он заступился. А Полина потом сделает ей ещё больнее. А Настя не хотела, чтобы кто-то думал, будто она слабая. Пусть Полина говорит что угодно. Пусть Алексей смеётся с кем хочет. Она просто тихо откроет скрипичный футляр. И пусть всё, что болит — уйдёт в музыку.