Конец лета

Комната тонула в полумраке — за окном гудел поздний июль, где-то за стеной шипел кондиционер. Лёша лежал на спине, телефон светился над лицом, а на экране — Настя. Настя в поле, с венком из ромашек. Настя в сарафане, босиком по траве. Настя на скамейке, рядом какой-то паренёк в соломенной шляпе, руку на ее плечи положил — невинно, но Лёше хотелось стереть это фото с лица земли. Палец невольно остановился. Он приблизил снимок, глядя на её улыбку. Настоящую, чистую — ту самую, которую он не видел уже несколько лет. И от этого внутри всё сжалось. — Чёрт… — выдохнул он тихо. Он пролистал дальше. Ещё фото. Настя со скрипкой на фоне заката, волосы подсвечены золотом. Настя в компании девчонок — смеётся так, будто мир прост и безопасен. Он чувствовал себя дураком. Не ревновал даже — просто было больно. Она стала другой, взрослой, спокойной. А он… застрял в своей злости, тренировках, и чужих запахах, от которых теперь воротило. Лёша пролистал вверх, сделал скриншот. Потом ещё один. Сохранил. Несколько секунд смотрел на иконку с её лицом в галерее — и вдруг резко удалил. — Придурок, — пробормотал. — Серьёзно, Волков? Следишь за девчонкой? Сталкер, блин. Он откинул телефон на подушку, но через пару минут всё равно взял обратно. Открыл её страницу. Посмотрел сторис — Настя с подругой, мороженое, смех, солнце. И снова это чувство — что где-то далеко от него жизнь идёт правильно, без крика, без фальши. «Почему с ними ей можно быть счастливой, а со мной — нельзя?» Экран погас. В темноте остался только слабый свет из окна и пульс, гулко бьющийся в ушах. Он перевернулся на бок, закинул руку за голову, и впервые за всё лето не смог заснуть после тренировки. За стеной тикали часы. А внутри гудело одно — настойчиво, как стук мяча о пол: «Хочу увидеть её. Просто увидеть.» Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Дышал медленно, но в голове всё крутилось, как испорченная пластинка — Настя, Настя, Настя. Он пытался убедить себя, что просто скучает по прошлому, по их дворовым играм, скрипке по утрам, запаху свежей выпечки от её мамы. Но чем больше убеждал, тем меньше верил. «Ладно, Волков, соберись. Не психуй. Просто надо вернуть всё как раньше. Без глупостей. Без феромонов, без этой хрени. Просто дружба.» Он составил план, как будто это подготовка к соревнованию. 1. Сначала — дождаться, когда она вернётся из деревни. 2. Не кидаться на неё с разговорами. 3. Показать, что он изменился, что больше не тот идиот, что таскался с Полиной и другими девчонками. 4. Постепенно вернуть доверие. 5. А там — кто знает… Эта мысль дала какое-то странное облегчение. Он взял телефон, нашёл одно из сохранённых фото — где Настя сидит на крыльце с книгой, ветер треплет волосы. Тихо нажал “установить как заставку”. С экрана сразу потеплело. Он даже улыбнулся. На кухне пахло кофе и поджаренным хлебом. Катя в халате переворачивала яичницу, Павел читал новости на планшете. Лёша сидел напротив, молча ел, лениво ковыряя вилкой в тарелке. Телефон на столе вспыхнул — и на экране появилась Настя. Фото — крупным планом. Катя приподняла бровь, быстро отвернувшись к плите, но голос у неё прозвучал с тем самым материнским сарказмом, от которого Лёша всегда краснел: — О, знакомое лицо. Это не та… скрипачка, что “просто соседка” как там ее, Настя, да? Лёша мгновенно заблокировал экран и уткнулся в чашку. — Мам, не начинай. Это просто фото. Обои менял. Случайно поставилось. Павел отставил кружку, хмыкнул, пряча улыбку в усы. — Ага. Случайно. Случайно сохранил в галерею, потом случайно "поставил ось". Сделал глоток кофе, добавил с невинной миной: — Сын, ты хоть на тренировках так точно попадал бы, как в “случайные” заставки. — Пап, — простонал Лёша, закрывая лицо рукой. — Вы вообще нормальные? Катя, не оборачиваясь, легко бросила через плечо: — Конечно, нормальные. Это ты — подозрительно романтичный стал. Подошла, поставила перед ним стакан с соком. — Только, пожалуйста, не пугай девочку своим “альфа-шармом”. Она же от тебя когда-то сбежала именно из-за этого. — Мам! — Лёша застонал, хватаясь за голову. — Вы вообще ничего не понимаете. — Ага, — кивнул Павел. — А вот теперь мы точно всё поняли. Катя рассмеялась. Павел усмехнулся в кружку. Лёша встал, сунул телефон в карман, стараясь выглядеть спокойным, но уши горели, как сигнальные лампы. — Я на тренировку. Дверь хлопнула. Катя посмотрела на мужа, улыбаясь уголками губ: — Ну? Павел медленно отхлебнул кофе, не поднимая взгляда. — Влюбился, — сказал он просто. — Определённо, — вздохнула Катя. — И, кажется, в ту самую, которая сможет выбить из него всю дурь. Павел хмыкнул, глядя в окно, где мелькнул силуэт сына с рюкзаком: — Если не передумает, пока добежит до спортшколы. Катя засмеялась, наклоняясь к нему: — А если не передумает? — Тогда, — Павел улыбнулся, — пора готовиться к свадьбе через пару лет. Не думаю, что они будут с этим тянуть. Оба рассмеялись. А за окном, на жаркой улице, Лёша шёл быстрым шагом, глядя в телефон, где на экране снова светилась Настя. «Чёрт, — подумал он, — ну хоть бы поверили, что случайно.» Но улыбка всё равно проскользнула. Раздевалка гудела — кто-то ржал, кто-то швырял перчатки в шкафчик, кто-то хвастался синяками после спарринга. Запах пота, дезодоранта и горячего металла. Лёша, как обычно, сидел на лавке, молча вытирал шею полотенцем и проверял телефон. Парни — пятеро из его группы — заметили. На экране, когда он забыл заблокировать, высветилось фото: Настя в сарафане, скрипка в руках, солнце в волосах. — Опа! — первым подал голос Денис, их капитан. — А это кто такая? Волков, ты чего, у тебя теперь обои не с прессом, а с бабой? — Да ну нахрен, — засмеялся Кирилл. — Это ж та мелкая Романова, да? Скрипка и резинки на башке? — Та самая, — поддакнул Сашка. — Он же её с пятого класса опекал, как охранник личный. Лёша поднимает взгляд — спокойно, без злости, но глаза ледяные. — Ага. Она. Секунда тишины. Потом дружный взрыв смеха. — Да ну, Волков! — орёт Денис. — Ты серьёзно? — Ты влюбился, что ли? — Вот это поворот! Наш Казанова словил стрелу! — Точно, — хохочет Кирилл. — Всё, конец твоим марафонам по бабам! Лёша не моргнул. Убрал телефон в рюкзак, облокотился на колени и спокойно сказал: — Да, нравится. И чё? Смех стих. Парни переглянулись, кто-то присвистнул. — Серьёзно, что ли?.. — Кирилл недоверчиво хмыкнул. — Это не шутка? — Нет. Не шутка, — отрезал Лёша. Голос у него был ровный, но в нём чувствовалась та стальная уверенность, которой обычно боялись на ринге. — Ну ты даёшь, — протянул Денис. — А мы думали, ты вообще к чувствам аллергичен. — Я и сам думал, — буркнул Лёша. — Пока не понял, что мне её запах снится. — О-о-о, запах! — сразу загоготали все. — Всё, брат, поплыл! Конец Волкову! — Да не, — Кирилл хлопнул его по плечу. — Слушай, если тебе реально снесло крышу, может, это и к лучшему. Хватит шляться, как кот весной. — Полина тебя убьёт, — подкинул Сашка. — Она ж тебя взглядом сжечь готова. Видел, как она сегодня на тебя смотрела? — Пусть смотрит, — коротко сказал Лёша. — Мне похуй. Все притихли. Потом Денис фыркнул, улыбнулся: — Вот теперь я вижу — всё серьёзно. Волков сказал «похуй» и не ухмыльнулся. Всё. Конец эпохе трахобоя. Раздался дружный смех, кто-то стукнул Лёшу кулаком по плечу, кто-то крикнул: — Ну, брат, если женишься — зови на свадьбу! — Только, пожалуйста, без гимнасток и Полины, — добавил Кирилл. Лёша впервые за долгое время усмехнулся по-настоящему. — Знаете что, — сказал он, вставая. — Хрен с вами. Но я её не брошу. — Опа, — хором ответили ребята. — Волков — романтик! Он только фыркнул, взял бутылку воды и пошёл в зал. За спиной ещё долго гремел смех, а Денис крикнул вдогонку: — Эй, Волков! Только не обоссывайся, когда будешь ей признаваться! Лёша поднял руку, не оборачиваясь: — Пошли вы. И всё равно улыбался. Потому что впервые сказал вслух то, о чем раньше боялся даже подумать. А Лёша, уже на улице, шёл быстрым шагом, чувствуя, как в груди что-то греет. Он даже не стал убирать фото. Наоборот — открыл экран и тихо сказал, будто ей самой: — Ну что, мышка. Вернём всё, а? И впервые за долгое время почувствовал, что у него появилась цель. Воздух дрожал от жары, но уже пахло осенью — пылью, дымом и последней сиренью. Лёша шёл по знакомой улице после тренировки, наушники давно сдохли, шаги гулко отдавались по асфальту. Он вытирал шею полотенцем и уже собирался свернуть к дому, когда услышал — скрипку. Остановился. Звук был мягкий, живой. Не как на школьных концертах — без фальши, без страха. Он пошёл на этот звук сам, не осознавая, зачем. На старой площадке под липами — она. Белый сарафан, волосы собраны небрежно. Глаза закрыты. Настя. Играла, будто разговаривала с ветром. Лёша застыл. Его грудь будто перехватило. Она — та же и совсем другая. Светлее. Тише. Сильнее. Он стоял, пока музыка не стихла. Настя заметила его — и на мгновение просто замерла, будто не верила. Лёша, чувствуя, как неловкость жжёт горло, выдал привычное, спасительное: — Ну надо же… мышка из деревни вернулась. Теперь концерты устраиваешь прямо на районе? Настя моргнула, опустила смычок. — Это не концерт. Просто… играла. — Ага. Для публики? Он кивнул на старика на лавочке, который дремал под деревом. — Или для фанатов? Настя нахмурилась, но уголки губ дрогнули. — Ты не изменился, Волков. Всё такой же… глупый. — А ты, — он качнул головой, — уже не та. — Это плохо? — Не знаю, — пожал плечами. — Ещё разбираюсь. Молчание. Слышно, как листья шуршат под ногами, как-то неловко, по-подростковому. Настя закрыла футляр, аккуратно повесила ремень на плечо. — Ладно. Я домой. — Провожу. — Не надо. — Всё равно туда иду. Да и поздно уже. Она фыркнула, качнула головой и пошла вперёд. Он — за ней, в паре шагов. — Семь вечера, Волков. Это не поздно. — Поздно, если рядом со мной идёт такая мышка. — Ты даже не знаешь, что сказать. — Да знаю, — усмехнулся он. — Просто боюсь, что опять заигноришь. Настя посмотрела на него — впервые за долгое время не холодно, просто растерянно. — Может, и заигнорю, — сказала тихо. — А может, нет. И пошла дальше. Он — следом, молча. — Я… давно не видел тебя, — сказал он наконец, чуть сбиваясь. Настя не оборачивается, идёт ровно, спокойно: — Я в деревне была. Ты же знаешь. — Знаю, — он глотает воздух, будто слова застряли в горле. — Видел. — С фейка следил? — спокойно, без обвинения. Просто констатация. Он вздрагивает, хмурится: — Откуда ты… — У меня хороший нюх. И интуиция, — отвечает тихо. — Да и ты случайно лайкнул пару фото. У тебя в нике дата твоего дня рождения, Волков. Он моргает, чертыхаясь себе под нос: — Твою ж… Настя усмехается, не глядя: — Неплохо маскировался, разведчик. Пауза повисает густая, неловкая. Только звук шагов и шорох листвы под ногами. Он выдыхает, будто решается: — Я… расстался с Полиной. Настя чуть приподнимает брови, но не замедляет шаг. — И зачем мне это знать? — Просто сказал, — он пожимает плечами, будто это ничего не значит. — Поздравляю, — отвечает она холодно. Он сжимает кулаки в карманах. Кажется, хотел сказать что-то вроде “я скучал”, но язык не поворачивается. Она снова поправляет ремень футляра, и он вдруг резко подаётся вперёд: — Дай, я понесу. — Я сама. — Не спорь. Он вырывает у неё футляр и рюкзак — не грубо, но резко, будто не может иначе. Настя морщится, но не спорит больше. Они идут в тишине. Он впереди, злой, с напряжёнными плечами, она — чуть позади, глядя на его спину. Иногда он оборачивается — проверить, идёт ли. Каждый раз, когда встречаются взглядами, Настя быстро отводит глаза. Лёша стискивает ремни в руках, злость и тревога в одном клубке: «Да хоть бы поругалась. Хоть бы что-то сказала. Хоть бы… что угодно.» Но Настя молчит. И только ветер играет в её волосах, а он идёт — и впервые за долгое время боится, что если сейчас замолчит навсегда — она действительно уйдёт. Вечер опускался на улицу мягко — фонари ещё не горели, но окна домов уже светились. Лёша и Настя остановились у калитки, воздух между ними дрожал, как натянутая струна. — Отдай, — сказала она, протягивая руку. — Что — отдай? — Футляр. И рюкзак. — А если не отдам? — ухмыльнулся он. — Тогда я тебя прибью, Волков. — Вот теперь узнаю старую Настю, — лениво протянул он, отступая на шаг. Она шагнула вперёд. Он — назад. Она — ещё ближе. Он — вдруг развернулся и рванул к себе домой. — Волков!! Он успел открыть дверь, нырнуть внутрь и с грохотом захлопнуть её перед самым её носом. Снаружи послышался возмущённый стук кулаком: — Верни мои вещи, пока я тебя не прибила! — Позже! Проверяю качество ремней! — прокричал он изнутри, умирая от смеха. Настя бьёт кулаком ещё раз, сильнее: — Лёша, я серьёзно! Открой! Сверху из окна выглянула Катя — в халате, с чашкой чая и идеально уложенной головой, как будто наблюдала сериал. — Что там опять? — спросила она, повернув голову к Павлу, который сидел в кресле с газетой. — Мне кажется, твой сын официально сошёл с ума. — Почему «мой»? — не отрываясь от чтения, уточнил Павел. — У нас, между прочим, общая ДНК. — Твоя часть явно ответственна за идиотизм. — Я не спорю, — фыркнул Павел и выглянул в коридор. — Лёша, ты зачем девочку в дом не пускаешь? — Она злится! — донеслось из-за двери. — Я охраняю себя и мебель! Настя в ярости: — Отдай! Катя уже не сдерживается и смеётся: — Настенька, милая, он правда дурак, но в целом безвредный. Хочешь, я его отвлеку, а ты выхватишь рюкзак? — Мааам! — возмущается Лёша изнутри. — Ты на чьей стороне вообще?! — На стороне справедливости, — отвечает Катя, отпивая чай. Павел выходит в коридор, потягивается: — Так, мне кажется, пора вмешаться. А то она ему сейчас реально вломит. Катя хватает его за рукав: — Нет-нет. Сиди. Пусть сами разбираются. Это образовательный процесс. — В смысле? — Он наконец-то учится не только бегать за женщинами, но и получать по заслугам. Из-за двери доносится стук и голос Насти: — Волков! Считаю до трёх! Раз! Два! — Дверь приоткрывается — и Лёша торжественно выставляет наружу рюкзак и футляр. Настя выхватывает их, сверкает глазами и огрызается: — Ты — придурок! — Зато весело, — ухмыляется он. — Очень, — сквозь зубы. — Надеюсь, тебе сломают ногу на тренировке! — Любовно сказано, — усмехается он, а Катя из-за двери хихикает. Настя, красная, разворачивается и уходит. Хлопок калитки гремит на всю улицу. Лёша захлопывает дверь и поворачивается — а в гостиной уже его родители сидят на диване, как зрители в театре. Катя, не удержавшись, начинает аплодировать: — Браво. Потрясающий перформанс. Я бы поставила десять из десяти. — Сын, — добавляет Павел, ухмыляясь, — если ты хотел напомнить Насте о себе, думаю, получилось. — Зато не скучно живём, — подытоживает Катя, вставая и поправляя халат. — Я пойду попкорн поставлю, вдруг будет продолжение. Павел смеётся и хлопает сына по плечу: — Не переживай. Раз девочка на тебя кричит — значит, не всё потеряно. Лёша только качает головой и усмехается: — Да уж… как будто живу в ситкоме. А Катя с Павлом переглядываются — довольные, как два режиссёра, у которых всё идёт по сценарию. Настя захлопнула за собой дверь, бросила футляр у кровати и буквально рухнула на неё, лицом в подушку. Секунда — тишина. Только дыхание сбившееся, щеки горят, сердце колотится. А потом… смех. Сначала тихий, сдавленный, потом громче — до слёз. Она переворачивается на спину, раскинув руки, и хохочет, глядя в потолок. — Чёртов Волков… — шепчет между смешками. — Совсем не изменился. Перед глазами снова — его ухмылка, когда он убегал, грохот двери, растерянное лицо его мамы, Павел с кружкой кофе. Всё это выглядело, как сцена из старой жизни — той, где всё было проще. Где она — просто Настя с косичками, а он — Лёша, вечно дергающий её за рюкзак и смеющийся, когда она злится. Слёзы текут — то ли от смеха, то ли от чего-то другого, что щемит под рёбрами. Настя прикрывает лицо ладонью, пытаясь унять улыбку, но не может. «Как будто время повернулось назад. Как будто мы снова дети. Только теперь… всё как-то сложнее.» Она переворачивается на бок, обнимает подушку, уткнувшись носом. Сердце всё ещё бьётся быстро, но не от злости. А от того, что — впервые за долгое время — ей не было больно. Только тепло. И, прежде чем уснуть, она улыбается — устало, но по-настоящему: — Волков, идиот… Ночь. Комната полутёмная — только свет луны падает через приоткрытую штору. Лёша сидит на кровати, босиком, футболка скомкана, руки закинуты за голову. Тишина звенит, будто гул в ушах после спарринга. Он выдыхает сквозь зубы: — Хватит. Голос звучит хрипло, почти как клятва. — Ни одной больше. Ни флирта. Ни игр. Только Настя. Он подаётся вперёд, опирается локтями на колени. В голове снова всплывает — она, вся в гневе, у калитки. Щёки вспыхнули, волосы растрёпаны, глаза — огонь. Как ломилась в дверь, как кричала его фамилию так, будто могла прожечь стену: “Волков! Отдай!” Он даже тогда не смог удержаться — стоял за дверью, давился смехом, но сердце колотилось, будто после забега. Живая. Настоящая. Его Настя. — Господи, — он усмехается в пустоту, — я идиот. Он падает на спину, глядя в потолок. В груди будто что-то переворачивается — странная смесь тепла и вины. Такой Настю он не видел уже годами. Не холодную, не отстранённую, не ту, что смотрит мимо. А живую — сердящуюся, кричащую, смеющуюся. Он закрывает глаза. Перед внутренним взором снова вспыхивает сцена: она вырывает у него рюкзак, дёргает, хмурит брови, потом этот её короткий смешок — нервный, настоящий. «Вот же ты, Романова. Даже злость у тебя красивая.» Он переворачивается на бок, берёт телефон, включает блокнот заметок. На первой строчке — “Вернуть Настю. Но не словами — делами.” Он добавляет под ней: — Не давить. — Не флиртовать. — Быть рядом. — Доказать, что не играю. Телефон гаснет, а он остаётся сидеть в темноте, глядя в окно напротив — туда, где в окне Романовых уже давно не горит свет. «Я сам всё разрушил. Теперь сам всё и верну.» Он ложится, руки за голову, и впервые за долгое время чувствует — не злость, не возбуждение, не пустоту. А цель. Настоящую.