Первое сентября 10 класс.

Утро было таким, какое и должно быть в первое сентября — тёплым, пахнущим яблоками и чем-то новым, как будто само небо готовилось к началу учебного года. Лёша стоял перед зеркалом, щурясь, оценивая себя с головы до ног. Белая рубашка сидела идеально — не то чтобы он любил выглядеть паинькой, но сегодня... сегодня почему-то хотелось. Тёмно-синие брюки, пиджак, на запястье — часы отца, те самые, что Павел подарил на шестнадцатилетие. Волосы уложены, даже воротник не топорщится. На комоде — букет для классной, аккуратно перевязанный лентой, и флакон одеколона, который он утром незаметно “одолжил” у отца. Катя выглядывает из кухни, прислушивается к звукам и через секунду появляется в дверях — с кружкой кофе, сдерживая улыбку. — Ну всё, — говорит она, смеясь. — Теперь весь район будет знать, что мой сын решил кого-то покорить. Лёша морщится, берёт пиджак. — Мам, я просто пахну как нормальный человек, а не как... я не знаю, как школьник после физры. — Нормальный человек, — передразнивает она. — Ты вылил на себя половину флакона! — Меньше половины, — бурчит он, глядя в зеркало. — Просто... хочется выглядеть прилично. — Прилично, ага, — подмечает Катя с хитрым видом. — Особенно если “прилично” — это значит “чтобы Романова заметила”. Лёша делает вид, что не слышит, но уши мгновенно становятся алыми. — Мам, ты вообще умеешь не позорить? — Это не позорить, это поддерживать! — смеётся она. — Подожди, я сейчас отцу расскажу. — Только попробуй, — бурчит он, застёгивая пуговицу. Из гостиной раздаётся голос Павла: — Катя, ты же не про моего сына, который решил убить всех в радиусе ста метров запахом “мужского характера”? Катя хохочет, а Лёша подскакивает: — Я нормально надушился! Павел выходит — в халате, с кружкой чая, вечно спокойный, как будто жизнь — сплошная реклама утреннего кофе. Он с лёгкой усмешкой окидывает сына взглядом. — Ну... почти солидно, — кивает он. — Только, сын, главное не переборщи с этим “одеколоном смерти”. Учителя могут подумать, что ты решил не учиться — а их отравить. Лёша закатывает глаза, берёт букет. — Очень смешно, пап. — Я стараюсь, — спокойно отвечает Павел. — Удачи, камикадзе. Катя машет рукой: — И не забудь, что у тебя нормальный завтрак на кухне! Не живи на кофе и пафосе! — Понял! — отзывается он, выскакивая за дверь, но на лице — скрытая улыбка. И вот он стоит у калитки. В груди — будто мотор. Пахнет травой, свежим хлебом из соседнего дома, где-то лаят собаки. Он крутит часы на запястье, глядит на дорогу. “Она ведь должна выйти… скоро. Только бы не опоздать. И не сказать какую-нибудь глупость.” Волнуется так, будто идёт не в школу, а на свидание, о котором никто не догадался — даже он сам. Он стоял у калитки, будто на посту, сжимая букет и сверяясь с часами каждые двадцать секунд. Солнце уже поднималось выше, блестело в стекле окон, а сердце упрямо билось где-то в горле — так, будто он не на линейку идёт, а на встречу судьбы. И вот — скрипнула калитка. Настя вышла. Белая блузка с кружевом, аккуратно заправленная в серую юбку до колен. Волосы — собраны, в них банты, не слишком пышные, но идеально ровные. На плече — новая светлая сумка, та самая, что подарил Илья. Она шла, чуть опустив голову, но в каждом движении было что-то новое, другое — мягкость, уверенность. И запах. Слабый, еле уловимый аромат сирени и чего-то молочного, родного. Тот самый, который Лёша помнил с восьмого класса — редкий, как случайное дуновение весны. Он ударил точно в грудь. Лёша застыл. Вот это да… это Настя? Моя Настя? Сердце ухнуло вниз. Она заметила его и мгновенно нахмурилась — так, будто поймана на чём-то неловком. — Ты чего тут стоишь? — бросила она, поправляя ремешок сумки. — Тебя жду. В школу вместе пойдём. Настя моргнула. — Зачем? — А вдруг тебя по дороге похитят? — он сказал это с самым серьёзным видом. — Я, между прочим, человек ответственный. — Лёша, я не ребёнок. — Ну… спорно, — ухмыльнулся он. — Ты идёшь в юбке и бантиках, тебе автоматически минус три года. — Очень смешно. — Она надулась. — Иди один, я дойду сама. — Поздно, я уже жду, — пожал плечами он и, не дожидаясь ответа, шагнул ближе. Настя тяжело вздохнула, но пошла. Через пару секунд он спокойно выхватил у неё сумку. — Эй! Отдай! — Неа. — Волков, я не шучу! — А я не смеюсь. — Ты даже не знаешь, как в ней всё разложено! — Так разберусь, я теперь твой личный грузчик. — Верни! — Не положено. Омеги сумки не носят — их носят альфы. Закон природы. Настя резко остановилась и посмотрела на него с выражением «ты вообще с какой планеты?». — Ты — идиот. — Но сильный идиот, — ухмыльнулся он, закидывая сумку на плечо. Она покачала головой, пряча улыбку. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты невозможный? — Каждый день. Но ты всё равно идёшь рядом. Значит, не всё потеряно. — Не льсти себе, — отрезала она, но в голосе уже слышалось тепло. Лёша краем глаза посмотрел на неё — и едва сдержал улыбку. Солнце светило ей в волосы, отчего те казались золотыми, и где-то глубоко внутри ему вдруг стало спокойно. Он не знал, куда всё это приведёт, но одно знал точно — рядом с ней ему хотелось быть настоящим. Шаг за шагом. Без фокусов. Без глупостей. Просто идти рядом. Катя стояла у окна, придерживая кружку с кофе двумя руками, и с улыбкой наблюдала, как её сын у калитки упирается, словно охранник на посту. — Смотри, Паш, смотри, — позвала она, — вышла. Павел, лениво застёгивая рубашку, подошёл и тоже глянул во двор. На дорожке стояли двое: Настя — аккуратная, в белой блузке, как фарфоровая кукла, и Лёша — в пиджаке, с букетом, весь собранный и смущённый одновременно. Он что-то говорил, Настя фыркала, потом он отобрал у неё сумку, и она возмущённо махала руками. Катя прижала ладонь к губам, чтобы не рассмеяться. — Господи, это же копия тебя, когда ты в университете пытался ухаживать за мной. — Эй, — Павел хмыкнул, — я был романтичнее. — Ага. Тоже таскал мои папки и уверял, что “так делают настоящие мужчины”. Один в один. Он обнял жену за плечи, прищурившись на сына. — Смотри, у него уже походка другая. — Какая? — Альфийская, — усмехнулся он. — Уверенная, но с видом “я вообще не напрягаюсь”. — Ага, конечно, не напрягается, — Катя прыснула. — Смотри, уши у него до сих пор красные. Они молча наблюдали, как Настя и Лёша спорят у ворот, потом всё же идут по улице бок о бок. Настя чуть впереди, но он — рядом, как тень, упрямый, довольный. — Вот так всегда, — вздохнула Катя. — Сначала дерутся, потом не разлей вода. — Идеальная формула отношений, — усмехнулся Павел. — Думаешь, у них всё серьёзно? — А ты не видишь? — она улыбнулась. — Он же как будто снова жить начал. — Хм. Тогда, может, нам стоит подумать о расширении владений? Катя повернулась к нему, приподняв бровь. — Что? — Ну, я просто рассуждаю. Через пару лет они школу закончат. Ей учиться, ему — в институт или куда решит. Может, заранее присмотрим участок рядом? Домик, сад, собака, качели... — Паша! — засмеялась она, — ты уже женишь ребёнка! — А что, — пожал плечами он, — нормальная инвестиция. Дом на будущее — для семьи. Тем более, если это Настя. Она хорошая девочка. Катя мягко кивнула. — Очень. Я бы и сама не против такой невестки. Только пусть сначала перестанут спорить на каждом шагу. Павел посмотрел на жену, потом снова на улицу, где двое подростков уже скрывались за поворотом. — Поверь, — усмехнулся он, — если Волков что-то решил — спорить бесполезно. Катя улыбнулась, прижавшись к нему. — Знаешь, Паш, иногда мне кажется, что наш мальчик наконец-то нашёл то, ради чего будет стараться. — Или свою настоящую пару, — поправил он, и они оба засмеялись. В окне солнце играло бликами, а во дворе тихо скрипнула калитка — будто подтверждая: всё только начинается. Во дворе школы — привычный хаос. Сентябрь пахнет мелом, яблоками и духами — отовсюду смех, шуршание букетов, галдёж первоклассников, потерявшихся в море старшеклассников. Лёша идёт рядом с Настей, держит её сумку и будто нарочно делает вид, что ничего особенного не происходит. Но одноклассники замечают их сразу. — Романова? Это ты? — кто-то из девчонок с недоверием прищуривается. — Ого… да она теперь вообще... — шепчет другая, оценивающе оглядывая Настю с ног до головы. Настя тут же краснеет — до ушей, как всегда, когда на неё обращают внимание. — Хватит пялиться, Волков,— шепчет она сквозь зубы, глядя на Лёшу. — Мне и так неловко. — Пусть смотрят, — спокойно отвечает он, но губы дёргаются. Потому что каждый взгляд, скользящий по Насте, будто иголкой по нервам. Он и сам не понимает, откуда в нём это чувство — дикое, почти звериное. Моя. Не трогайте. И тут, словно по заказу судьбы, появляется она. Полина. Идеально уложенные волосы, короткая юбка, белая рубашка — всё как с обложки. Она идёт, звеня браслетами, и сразу делает вид, что «случайно» пересеклась с ними взглядом. — Привет, Лёш, — тянет она сладко, улыбаясь. — Угу, — коротко кивает он, даже не сбавляя шаг. — Давно не виделись, — не сдаётся Полина, ловко вставая сбоку. — Ага. — Ты сегодня прямо… взрослый стал. — Она скользит взглядом по его рубашке, чуть прикусывает губу. — Бывает, — отзывается он сухо. Полина щурится. — А пойдём потом к ребятам? Отметим? — Занят. — С кем? — голос мягкий, но глаза уже колют. Он поворачивает голову, на секунду встречает её взгляд — холодный, отточенный. — Не твоё дело. Настя напрягается, будто хочет исчезнуть, но Лёша уже идёт дальше, делая вид, что не замечает Полину вовсе. Та остаётся стоять, сжимая букет так, что ломаются стебли. Через минуту она уже громко смеётся с подругами у входа, заливисто рассказывая о «новом парне, который возит её по ресторанам и пишет стихи». Лёша слышит, но даже не оборачивается. Полина может хоть весь двор залить своим смехом — он видит только Настю. Она поправляет бантик, чуть наклоняет голову, и солнце бьёт в её волосы, делая их светлее, чем обычно. Всё остальное — гул, чужие разговоры, звон колокольчика — будто приглушено. Он снова рядом с ней. После всех лет, всех глупостей. И плевать, кто что скажет. Во дворе школы — привычный хаос: запах мела, гудение толпы, шелест букетов и солнце, пробивающееся сквозь флаги. Все выстроились — старшие с ленивой осанкой, малыши с огромными ранцами, родители вдоль забора, снимающие на телефоны. Настя стоит в середине ряда — аккуратная, с букетом в руках, сосредоточенная, будто боится смять лепестоки. Лёша — позади, как тень. Идеально выглаженная рубашка, на лице — невинное выражение, но руки чешутся. Он тянется — тихо, незаметно для остальных, дёргает за край банта. — Хватит! — шипит Настя, не оборачиваясь. — Он криво завязан. — Он идеально завязан! — Теперь нет, — спокойно отвечает он, делая вид, что поправляет пиджак. Настя резко поворачивается, злится — глаза сверкают, губы поджаты. — Ты как ребёнок! — Зато не скучный, — ухмыляется он, чуть склоняя голову. Она фыркает и отворачивается, но плечи её дрожат — сдерживает смех. Когда директор начинает речь о "новом учебном году" и "вдохновении на знания", Лёша даже не делает вид, что слушает. Он смотрит на Настю — на то, как она кивает в такт словам, как солнце играет на её волосах. Мир будто сворачивается до этой точки — до неё. Учителя, естественно, замечают их тихую войну. Классная, проходя мимо, тихо бросает: — Волков, я понимаю, что Романова изменилась, но хотя бы сделай вид, что слушаешь. Лёша глупо улыбается и кивает, но взгляд всё равно остаётся на Насте. — Убью, — шипит она, не поворачивая головы. — Попробуй, — спокойно отвечает он. Она толкает его локтем, он хмыкает — и снова дёргает бант. Мелочь, но от этого у него внутри как-то тепло. Гул голосов стихает — на сцену выходят одиннадцатиклассники с первоклашками. Илья — в центре, уверенный, высокий, с улыбкой, небрежно подхватывает девочку на руки. Маленькая звонит в колокольчик, а весь двор аплодирует. Настя светлеет лицом, машет ему рукой. Лёша чувствует, как что-то внутри нехорошо шевелится. Он медленно, будто случайно, сдвигается ближе — настолько, что их плечи почти касаются. Настя чуть вздрагивает, оборачивается — в её взгляде укор и растерянность. А он просто спокойно стоит, смотрит вперёд, будто ничего не происходит. Но теперь от него тянет — терпкий аромат его феромонов, лёгкий, едва ощутимый, обволакивает. Он делает шаг ближе — ровно настолько, чтобы этот запах смешался с её собственным. Чтобы каждый альфа в радиусе понимал: занято. Настя шепчет, не поворачиваясь: — Волков, отойди. — Тут тесно, — невинно отвечает он. — Тесно? Тебе стоять негде, да? — Негде, — он тихо усмехается, глядя на сцену. — И тут лучше видно. Она злится, но в уголках губ всё равно дрогнула улыбка. Он чувствует это — и успокаивается. Пусть Илья там звонит в колокольчики, а он уже сделал своё — оставил на ней след. В классе душно — солнце полосами ложится на парты, в открытые окна тянет запах пыли и яблок со школьного двора. Настя сидит у окна, аккуратно положив руки на стол, и делает вид, что внимательно слушает. А рядом — Лёша. Конечно. Он специально занял это место, пока она разговаривала с одноклассницей. Он чуть откинулся на спинку стула, плечом почти касаясь её, будто случайно. Выглядит расслабленным, но внутри всё пульсирует от напряжения. От Насти идёт едва ощутимый аромат — тот самый, забытый, детский, но уже другой. Не просто сирень. Сирень и молоко. Тепло, чисто, по-домашнему. Она пробуждается. Эта мысль бьёт точно в грудь. С каждым годом омеги взрослеют — запах становится глубже, мягче, сильнее. И в какой-то момент он начинает действовать, как ток. Его тело знает это раньше, чем разум. Лёша сжимает ручку, заставляя себя смотреть на доску, но всё бесполезно — взгляд снова возвращается к ней. Она даже не понимает, что делает со мной. Ещё не чувствует, а я уже… Он не заканчивает мысль. В это время в класс влетает Полина — опоздала, как обычно. Шаги уверенные, юбка чуть короче положенного, голос звонкий: — Извините. Учительница кивает, и Полина, будто невзначай, идёт по проходу, бросая взгляд на Лёшу. Он даже не моргает. Она садится за парту прямо за ними, перекладывает тетрадки и демонстративно поправляет волосы. Её духи бьют в нос — яркие, сладкие, приторные. И на их фоне запах Насти кажется ещё мягче, естественнее, настоящий. Лёша не слышит, о чём говорит учительница. Не слышит ничего. Только чувствует, как солнце отражается в Настиных волосах. Он почти видит, как их кончики дрожат от ветра, словно светятся. Полина замечает, куда он смотрит. Сжимает ручку так сильно, что пластик трескается, и выдавливает на лице улыбку, от которой холодно. — Волков, — вдруг говорит учительница, прищурившись. — Да? — он вздрагивает. — Может, хотя бы до конца классного часа не смотреть на Романову, а на доску? — Я… — начинает он, но класс уже смеётся. Настя моментально краснеет, прячет лицо за букетом, словно это поможет. Лёша опускает глаза, но уголки губ всё равно дрогнули. — Извините, — говорит он спокойно. — Просто неожиданно… Романова сильно изменилась. Класс взрывается хихиканьем. Настя тихо стонет, шепчет сквозь зубы: — Я тебя убью после урока. Учительница усмехается, складывает руки на груди: — Изменилась, значит. Ну что ж, держись, Романова. Похоже, этот год у тебя будет насыщенный, если рядом Волков. Настя закрывает лицо руками, а Лёша, довольный, облокачивается на парту, шепча: — Я ж говорил, скучно со мной не будет. Полина за спиной почти не дышит. Пахнет ревностью — густо, сладко, липко. Но Лёша всё ещё смотрит только на одну — на ту, что сидит рядом, делает вид, что злится, и не замечает, что её запах с каждым днём становится всё сильнее. У ворот, прямо у калитки, толпятся ребята из секции бокса — громкие, широкоплечие, вечно ржущие. Как только замечают Лёшу, начинается свист и подначки: — О, вот он! — орёт Климов, махая рукой. — Глянь, Романова с ним! — Так это та самая? — подхватывает Марат. — Которую он летом на заставке держал? — Точно! Мышка со скрипкой! Лёша моментально краснеет. — Закрой рот, Климов, пока я тебе заставку не обновил, — бурчит он. Настя моргает, не понимая: — О чем они говорят? — Да ерунду, — слишком быстро отвечает он. — М-м, — она щурится подозрительно, но не настаивает. Он спешит сменить тему, хватает её сумку и идёт вперёд. Настя, конечно, не отстаёт: — Эй! Отдай! Я сама! — Нет, — спокойно отвечает он, держа сумку высоко над головой. — Лёша! — Я отнесу. — Зачем? — Потому что хочу. — Ты — идиот! — Возможно. Но теперь я твой личный телохранитель и носильщик, — ухмыляется он. — Забыла, мышка? Она закатывает глаза, но губы предательски дёргаются в улыбке. — Перестань называть меня так! — Не могу. Привычка. — Ну, отучайся. — Не хочу. Он идёт дальше, держа сумку над головой, она подпрыгивает, пытаясь достать — и, конечно, выглядит при этом ужасно мило. Ребята со стороны ржут в голос. — Смотри, Волков приручил скрипачку! — орёт Марат. — Ага, теперь точно не альфа, а нянька, — поддакивает Климов. В этот момент к ним подходит Полина — медленно, важно, как кошка перед прыжком. Голос у неё сладкий, но в нём уже звенит яд: — Ну надо же… Волков теперь на “мышках” специализируется? Думала, он повыше планку держит. Климов прыскает, Марат криво ухмыляется. — Ага, повыше — это где ты, Полин? — ехидно кидает Марат. — Не смеши, ты ж его три года под каблуком держала, а он, смотри-ка, сбежал. — Да и недалеко ушёл, — добавляет Климов, — зато к нормальной девчонке. Хоть скрипка, а не скандалы. Полина моргает, не веря, что пацаны реально это сказали. — Вы вообще кто такие, чтобы… — начинает она, но Климов перебивает: — Мы? Те, кто видел, как Волков всё лето с её фоткой на телефоне ходил. Так что, может, не мешай человеку быть счастливым? Полина теряет краску, пытается изобразить равнодушие: — Да он просто… — Просто влюбился, — добивает Марат, усмехаясь. — А ты не в счёт. Полина резко разворачивается и уходит, цокая каблуками. — Всё, конец. Волков конкретно пропал. — Ага, мышка его приручила. По пути домой на школьном дворе гудит ярмарка — разноцветные флажки, музыка из старых колонок, запах карамели и жареной кукурузы. Воздух дрожит от смеха и солнца. — Пошли хоть на пять минут, — говорит Лёша, держа Настю за рукав. — Мне домой надо. — На пять минут, обещаю. — Лёш, ты это каждый раз говоришь перед контрольной по русскому, а потом учительница тебя по этажам ищет. — Ну вот видишь — традиция. Она закатывает глаза, но всё же идёт. Через десять минут они уже сидят в кабинке колеса обозрения — высоко над ярмаркой. Настя сжимает перекладину обеими руками. — Зачем я на это согласилась… — Чтобы вспомнить, что у тебя железные нервы, — усмехается Лёша. — Мне кажется, они расплавились. — Расслабься, я рядом. Не дам упасть. — А ты что, волшебник? — Нет, просто сильный, — ухмыляется он. Она сначала пытается хмуриться, но потом смеётся — тихо, по-настоящему. Внизу всё кажется игрушечным — палатки, огни, крики. — Куда ты пойдёшь после школы? — спрашивает она, когда колесо снова поднимается вверх. — На врача, — отвечает он просто. — Хочу пойти по стопам отца. Настя удивлённо поворачивается: — Правда? А я думала, ты пойдёшь в спорт. Ты же говорил ребятам, что тебе пророчат место в сборной. Лёша хмыкает: — В сборной единицы зарабатывают. А я… хочу семью, дом, детей. Хочу, чтобы мои не переживали, где я пропадаю или вдруг получу травму. — Семью… — повторяет она тихо. — Звучит будто… ты уже взрослый. — А ты думала, я навсегда останусь тем идиотом, который прячет твою сменку? Она улыбается: — Я не знаю, куда идти. Все уже выбрали, а я будто застряла. И ещё… — Настя замолкает, потом тихо добавляет: — Мне неприятно, что я до сих пор не полноценная омега. Все вокруг чувствуют запахи, феромоны… говорят, кто кому подходит, а я — ничего. Будто слепой котёнок. Она прячет глаза. Колесо мягко поднимается наверх, ветер играет в её волосах. Лёша смотрит на неё долго, без улыбки, но спокойно. — Если честно, — говорит он, — я бы не против подольше не чувствовать все эти запахи. Инстинкты, феромоны — фигня. Зато у тебя есть выбор. Ты можешь смотреть на людей, а не на то, как они пахнут. Настя поднимает взгляд. — Думаешь, это выбор? — Конечно. Мир не должен решать за тебя, кого любить, кого хотеть. Здорово, когда есть возможность понять это холодной головой. Она улыбается — немного грустно, но тепло. И вдруг всё между ними становится простым — будто снова пятый класс, скрипка, мороженое и смех. Когда они спускаются, Лёша первым делом тянет её к палатке: — Выбирай. — Я не хочу. — Ладно, беру мороженое на двоих. Через минуту у неё в руке рожок, через пять — сладкая вата, через десять — горячая кукуруза. — Я не съем! — протестует она. — Съешь. — Ты меня раскормишь! Я перестану влезать в новую одежду! — Это моя цель. Настя смеётся, щурясь от солнца, а он впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему счастливым. Они ходят вдоль прилавков, болтают, дурачатся, будто всё старое исчезло — ссоры, боль, расстояние. Он кидает в неё попкорном, она отвечает ватой, и даже продавщица улыбается им вслед. А чуть поодаль, за столиком с лимонадом, стоит Полина — руки на груди, глаза прищурены. Стакан в её пальцах трещит от напряжения. — Посмотрим, кто смеётся последним, — шепчет она, глядя, как Лёша убирает прядь с Настиного лица. Подруги перешёптываются: — Да брось, Полин, ну чего ты. Он просто устал от твоих сцен. — Он выбрал себе серую мышку, — усмехается вторая. — И, судя по виду, доволен. Полина сжимает губы до белизны. — Мышка, значит? — тихо произносит она. — Ладно. Посмотрим, сколько проживёт его мышка под кошачьим когтем. И снова делает глоток лимонада — сладкого, но почему-то горького. Возле тира пахнет жжёной ватой и порохом. Люди смеются, пульки звенят о железные мишени, в воздухе — дым и сахар. Настя и Лёша стоят рядом, наблюдая, как какой-то парень в яркой рубашке стреляет мимо цели, а его подруга уже хохочет до слёз. — Ты тоже так не попадёшь, — усмехается Настя. — Я — боксёр, а не снайпер, — отвечает он, сунув руки в карманы. — Но если захочу — попаду. — Самоуверенность у тебя в порядке. — Как и всегда, — ухмыляется он. Настя улыбается, но быстро хмурится. Несколько секунд молчит, будто спорит сама с собой, потом всё-таки спрашивает: — А… ты правда расстался с Полиной? Он удивляется — не вопросу, а тому, как тихо она это сказала. — Правда. — Почему? — она всё ещё делает вид, что просто интересуется, будто мимоходом. — Просто… надоело, — отвечает он, но сам понимает, что звучит глупо. Она переводит взгляд на него — спокойный, но цепкий. — Надоело? Это не ответ. Он вздыхает, сжимает кулаки в карманах, будто ищет правильные слова. — Знаешь, — наконец произносит, — я долго жил… неправильно. Как будто всё время бежал. Вечеринки, девчонки, тренировки — и всё вперемешку. — Весело звучит, — сухо отвечает Настя. — Ага, только потом просыпаешься и понимаешь, что пусто. Вроде жизнь кипит, а внутри — ничего. Только шум. Он смотрит прямо перед собой, на мигающие мишени, будто разговаривает не с ней, а с отражением своих ошибок. — Я просто поддался инстинктам. Альфа, сила, внимание — думал, что это и есть взрослость. А оказалось — дурацкое оправдание. Настя молчит. Ветер треплет прядь у её лица. Она делает вид, что смотрит на тир, но он видит — губы чуть дрожат. — Понятно, — говорит она наконец. — То есть все эти девчонки… просто пустота? — Да, — спокойно отвечает он. — И я не горжусь этим. Настя кивает, будто приняла ответ. — Ну, по крайней мере, честно. — С тобой по-другому нельзя, — говорит он тихо. — Ты бы почувствовала, если бы я соврал. Она не отвечает, делает вид, что изучает прилавок с призами. — Там, вон, зайчик плюшевый, — говорит она с лёгкой улыбкой, — посмотри, какой дурацкий. — Ага. Твой стиль, — усмехается он и подходит к стойке тира. — Играть будешь? — спрашивает продавец. — Для неё, — коротко отвечает Лёша, кидая купюру. Он берёт пневматический пистолет, целится — уверенно, точно. Пальцы двигаются плавно, мышцы на предплечье напрягаются. Щёлк — первая мишень падает. Щёлк — вторая. Третья, четвёртая, пятая. Настя невольно улыбается, когда ему вручают мягкую игрушку — серого зайца с перекошенной мордочкой. Он протягивает ей. — Твой дурацкий стиль. Она берёт, прижимает к груди. — Спасибо. — Не за что, — пожимает плечами, но глаза светятся. — Ты всё ещё пытаешься меня подкупить сладкой ватой и игрушками? — шутит она. — Конечно. Сложно ведь заново подружиться с человеком, которого когда-то сам оттолкнул. Настя опускает взгляд, гладит зайца за ухо. — Может, у тебя получится, Волков. — Получится, — отвечает он уверенно. — На этот раз я не брошу. Она поднимает на него глаза — мягкие, чуть грустные, но уже без прежней холодности. А вокруг всё тот же шум, детский смех, огни ярмарки — и Лёше вдруг кажется, что впервые за долгое время он стоит на своём месте. Телефон в кармане Насти завибрировал — коротко, настойчиво. Она достаёт его, на экране — имя Илья. Лёша невольно напрягается, но молчит, наблюдая из-под бровей. — А, Илья, — спокойно говорит Настя и, не задумываясь, включает громкость. Из динамика раздаётся его знакомый голос — уверенный, чуть насмешливый: — Привет, солнце! Мы тут собираемся вечером на вечеринку — с моими ребятами, ничего дикого, просто потусим, музыка, пицца, феромоны и всякое. Приходи! Я заеду, если хочешь. Лёша едва сдерживает раздражённый смешок, но делает вид, что рассматривает витрину с брелками. Настя нажимает на микрофон и, будто специально громче обычного, записывает ответ прямо при нём: — Привет, Илья. Спасибо, но я не смогу, — говорит она спокойно. — Я сейчас гуляю с Лёшей и скоро пойду домой. Передавай всем привет и не пей слишком много, завтра в школу. Она отправляет голосовое, блокирует телефон и убирает в сумку, будто ничего особенного не произошло. Лёша хмурится, но голос у него спокойный: — Ты часто с ними тусуешься? — Нет, — отвечает она. — Почти никогда. — Почему? — он вроде спрашивает невзначай, но в глазах — настороженность. Настя чуть пожимает плечами, не глядя на него: — Не чувствую себя… в безопасности, наверное. На вечеринках все громкие, чужие. Эти друзья Ильи — хорошие, просто я их плохо знаю. Там всегда кто-то пытается познакомиться, кто-то шумит, а я… не люблю быть в центре внимания. А Илья это внимание очень любит привлекать. Она говорит спокойно, но взгляд её становится мягче, уязвимее. — Мне легче, когда рядом люди, которых я уже знаю. С Ильёй я подружилась только через пару лет, до этого мы просто пересекались, разговаривали много. Он упёртый, но неопасный. Лёша слушает, руки в карманах, голова чуть наклонена вперёд. — То есть ты ему доверяешь? — тихо спрашивает он. — Да, — отвечает Настя просто. — Но я не из тех, кто бегает по вечеринкам. Мне и вот так… достаточно. Он усмехается, будто старается скрыть, как сильно его тронуло это «достаточно». — Значит, мне повезло, — произносит Лёша. — Почему? — Потому что ты сейчас гуляешь со мной, а не там, с его «пиццей и феромонами». Настя закатывает глаза, но уголки губ дрогнули. — Ты неисправим. — Зато предсказуем, — говорит он, наклоняясь чуть ближе. — Мне так спокойнее. Она смеётся — тихо, немного устало, но искренне. И пока вокруг горят огни и играет музыка, Лёша ловит себя на мысли, что этот вечер — лучший за всё лето. Они идут по тихой улице, где фонари отбрасывают мягкий свет на потрескавшийся асфальт. Воздух пахнет листвой, дымком от соседских мангалов и сладкой ватой, что всё ещё липнет к Настиным пальцам. Лёша несёт её сумку на плече, как будто она ничего не весит. Настя идёт чуть впереди, держа в руке воздушный шарик с нарисованным котом — подарок с ярмарки. Он иногда задевает её волосы, и она смеётся, отмахиваясь, но не отпускает. — Ну что, довольна? — тихо спрашивает Лёша. — Вполне, — отвечает она. — Даже не ожидала, что будет так… нормально. — "Нормально" — это у тебя высшая похвала, да? — Ага, — улыбается она. — Значит, не провал. Некоторое время они идут молча — только шуршит под ногами гравий и где-то вдали лает собака. Лёша бросает на неё взгляд, мягкий, чуть смущённый. — Я рад, что мы снова вот так. Без войны и игнорирования. Настя чуть замедляет шаг. — Посмотрим, Волков. Главное — не испорть ничего. Он усмехается, качает головой: — Обещаю. Шаг за шагом. Она поворачивается, глядит на него с прищуром, будто хочет проверить — верит ли сама в его обещания. А потом вдруг смеётся. По-настоящему. Так, как смеялась когда-то — звонко, открыто, с тем самым выражением, которое он помнил всё это время. Лёша не выдерживает — улыбается в ответ. И этот смех будто что-то внутри него возвращает на место: всё, что они когда-то потеряли, снова кажется возможным. Сад утопал в золотом свете заката. Воздух тёплый, густой — пахло дымом от мангала, яблоками и чем-то домашним, родным. Под яблоней стоял длинный деревянный стол: салаты, мясо, хлеб, лимонад в кувшине. Павел у гриля, Катя нарезает овощи, и всё вокруг — будто выдох после долгого дня. Белка заметила Настю и Лёшу первой — сорвалась с места, заляпала хвостом, визжа от счастья. Лёша успел наклониться, поймать собаку, но та уже бежала к Насте, ставя пыльные лапы на её белую юбку. — Белка первая встречает гостей, — смеётся Катя. — Значит, день точно удался. — О, молодёжь пришла! — Павел машет шампуром. — Руки мойте, садитесь, пока мясо горячее! Все рассаживаются. Настя опускает глаза в тарелку, ковыряет салат. Марина замечает сразу. — Настя, ты опять не ешь? Это уже привычка, что ли? — Я просто не голодна, — тихо. Олег хмурится: — С утра почти ничего не ела. Сколько можно? Лёша, сидящий рядом, подаётся вперёд: — Да, Романова, слушай родителей. За весь день — одна кукуруза и сладкая вата. Ты из воздуха ешь, что ли? Настя закатывает глаза, но на губах дрожит улыбка: — С каких это пор ты на их стороне? — С тех, где логика и еда. Павел смеётся: — Ну всё, вот и нашли общий язык. Только не ругайтесь над салатом. Марина уже собирается сменить тему, но Олег вдруг поднимает голову, щурится: — Слушай, Павел, а от Насти чем-то пахнет… интересно. Знакомый запах, что ли? Настя тут же нюхает рукав блузки, растерянно: — Я? Да вроде нет… Может, духи? Лёша краснеет до ушей, уткнувшись в стакан с соком. Катя прикусывает губу, едва не рассмеявшись. Павел поднимает брови: — Ага, духи, значит… свежие, альфовские. Марина с усмешкой: — Так это, может, Лёшин одеколон на ней остался? Он сегодня отцовским надушился. Лёша кашляет, хмурится, но безуспешно — весь стол уже тихо хихикает. — Случайно, — бурчит он. — Просто… ну, стояли рядом. Павел хлопает его по плечу: — Конечно, случайно. Главное, сын, не увлекайся маркировкой раньше времени. Катя прыскает в салфетку, Настя смущённо опускает глаза, не понимая, что происходит. Сева в это время катается на игрушечной машинке по траве, напевая себе под нос. Потом замечает сестру, подбегает, тянет ручки: — Насть! Гууу! Настя смеётся, поднимает его, но тот тянется к Лёше: — Лё! Лё! Гав-гав! Лёша подхватывает малыша, и Сева, сияя, показывает на Белку, которая носится кругами: — Гав-гав! — Правильно, — смеётся Лёша, кидает мяч собаке. — Молодец, командир. Белка ловит мяч и приносит обратно. Сева визжит, хлопает в ладоши. Кричит «Еще». Павел достаёт телефон, снимает: — Смотри, Катя, наш сын репетирует роль старшего брата. Катя улыбается, кладёт руку на живот: — Ага… пусть привыкает. Все оборачиваются. Павел, довольно глядя на жену, говорит: — Мы хотели кое-что сказать. За столом стихает смех. Катя смотрит на всех, глаза блестят. — У нас будет прибавление. На мгновение — тишина. Потом Марина хлопает ладонями: — Да вы что! Вот это новость! Олег смеётся: — Поздравляю! Вот так сюрприз! Настя хлопает в ладоши, глаза сияют: — Правда? — Абсолютно, — кивает Катя. Лёша несколько секунд стоит, не двигаясь. Потом расплывается в улыбке: — Ничего себе… То есть я теперь старший брат? Павел кивает, хлопает сына по плечу: — Да, парень. Готовься — теперь внимание придётся делить. — Да хоть чем угодно, — Лёша смеётся. — Это… круто. Правда. Настя наблюдает за ним — за этим Лёшей, который держит на руках Севу, кормит Белку с ладони и улыбается без привычной бравады. Воздух звенит от смеха и запаха яблок, лампочки под навесом мерцают, в саду тихо трещат сверчки. И вдруг Настя понимает: вот оно. Вот это — дом. Не стены, не мебель, а люди, запахи, голоса. Тепло, которое наконец-то можно держать не только в памяти. Они сидели чуть в стороне, под навесом, где воздух был чуть прохладнее. На газоне — настоящее маленькое представление: Белка носится кругами, Сева хохочет, падает на траву, Лёша помогает ему подняться и снова кидает мяч. Настя — рядом, босиком, с подоткнутой юбкой, подаёт собаке палку и смеётся так звонко, что даже Белка на секунду замирает, будто удивлённая. Павел смотрит на эту троицу, улыбается с довольным прищуром: — Вот так смотришь — и хочется табличку повесить: “Молодая семья Волковых в естественной среде обитания.” Олег, стоящий рядом, мгновенно хмурится: — Не смешно, Павел. Он… слишком быстро приближается к моей дочери. Павел фыркает, наливает себе лимонада: — Олег, да они просто играют с собакой. Или ты теперь против командной дрессировки? — Я против того, — резко перебивает Олег, — что он метит её как территорию. Ты сам чувствуешь этот запах? От Насти пахнет Волковым. Это… демонстративно. Марина, сидящая на скамейке, устало поднимает глаза к небу: — Олег, ради всего святого, не начинай. Им по шестнадцать. Какие “метки”? Ещё даже не доказано, что они будущая генетическая "пара". — Ага, ”пара”, — бурчит Олег. — Я с Ильёй сколько раз профилактическую беседу проводил, чтобы он вел себя нормально с моей дочерью. Но пахло им от Насти так, что окна открывал. А Илье просто не хватало внимания. Павел не выдерживает — давится смехом, чуть не проливает стакан. — То есть ты, выходит, идёшь по списку её поклонников и устраиваешь профилактические беседы? Отличный отец, я бы методичку снял. Олег поворачивается к нему с суровым видом: — Я просто защищаю дочь. Ей ещё рано через это проходить. Она ребенок! Павел, всё ещё улыбаясь, вытягивает ноги: — Через два-три года они всё равно поженятся, Олег. Сдавайся заранее — сэкономишь себе нервы. Они "пара", и ты сам это уже давно признал. Олег резко замолкает, взгляд его темнеет. — Не шути так. Насте ещё только пятнадцать. По последним анализам, у неё первая течка будет не раньше, чем через год. А ты уже свадьбу планируешь. Катя, сидящая рядом с Мариной, едва заметно сжимает руку подруги: — Мужчины, ну пожалуйста. Перестаньте считать гормоны и запахи. Они просто дети. Марина мягко кивает: — Пусть поживут спокойно. Настя только начала улыбаться по-настоящему. Не надо ей всё портить разговорами про “рановато” и “слишком быстро”. Олег выдыхает, смотрит на дочь — та, смеясь, пытается отобрать у Белки мяч, а Сева с визгом тянет её за рукав. На мгновение его лицо смягчается. — Просто… я не готов, чтобы кто-то забирал мою девочку, — тихо говорит он. Павел улыбается уже без насмешки: — Никто её не забирает. Лёша просто держит рядом тех, кто делает его человеком. Пауза. — И, между нами, твоя дочь с этим справляется лучше, чем любой психолог. Марина качает головой, смеётся тихо: — Вот теперь, наконец, умную мысль сказал. Павел подмигивает: — Бывает. Особенно после третьего шампура. А на газоне в этот момент Лёша, держа Севу на руках, подбрасывает мяч, Белка прыгает, Настя хлопает в ладоши — и вся сцена будто замирает в вечернем воздухе. Яблоки над ними покачиваются, где-то жужжит оса. И даже Олег, нахмуренный и тревожный, всё-таки улыбается краешком губ. Поздний вечер. Дом Волковых утонул в мягкой тишине. Из кухни тянет запахом мяты и яблочного пирога — Катя пекла перед сном, а теперь спит, положив ладонь на живот. Павел рядом дышит размеренно, негромко посапывая. А в соседней комнате Лёша лежит с открытыми глазами, уставившись в потолок. Сон не идёт. Мысли крутятся, перескакивая с одной на другую: Настя на карусели, её смех, как она морщила нос, когда он дразнил её, как солнце падало на её волосы. Он переворачивается на бок, потом снова на спину. За окном — серебристая ночь, луна прячется за ветками яблони. Он поднимается, босиком подходит к окну, и в тот же момент замечает: в доме Романовых всё ещё горит свет. — Опять не спит… — шепчет он, усмехаясь. Он выходит на балкон. Воздух прохладный, свежий — пахнет осенью, дымом и яблоками. Лёша прислоняется к перилам, смотрит в сторону Настиного окна. Там мелькает знакомая фигура — тонкая, в длинном халате. Он достаёт из кармана карамельку — последнюю, оставшуюся после ужина. — Ну что, снайпер Волков… проверим меткость. Он бросает. Тук! Попадание. Через секунду в окне мелькает Настя. Сонная, с растрёпанными волосами, она выглядывает наружу. На ней — пушистый розовый халат с капюшоном, из которого торчат длинные зайчьи уши. — Волков! — возмущённый шёпот. — Ты вообще нормальный? Я чуть не умерла! — Извини, зайка. — Что ты сказал? — Ну… халат обязывает. — Идиот. — Зато честный идиот. Она фыркает, собираясь закрыть окно, но он торопливо добавляет: — Подожди! Я не просто карамельку кинул. Настя прищуривается, опираясь на подоконник: — Ну? Что опять задумал? — Хотел сказать, что… помнишь, как я когда-то обещал, что не исчезну? Что всегда буду твоим другом? Она замирает. Луна подсвечивает её лицо — глаза чуть расширены, дыхание слышно даже на расстоянии. — Ты… помнишь? — шепчет она. — Каждое слово. И да, я тогда был полным идиотом. Но я всё исправлю. Обещаю. Я стану тем другом, которого ты заслуживаешь. Лучше, чем Илья. Лучше, чем кто угодно. Настя опускает взгляд, пальцы сжимают край халата. — Лёш… зачем ты это говоришь? — Потому что хочу, чтобы ты знала: я больше не тот дурак. И я рядом. Всегда. Она чуть усмехается, но в голосе усталость: — Ты всегда так говоришь. А потом исчезаешь. — Не в этот раз, — мягко. — Я останусь, Романова. Молчание. Между ними — всего два двора и забор, но кажется, что километры. И всё же она поднимает глаза. — Посмотрим, Волков. Я не верю словам. — Тогда я докажу делом. — Это не соревнование. — Нет. Это шанс. Она прикусывает губу, прячет улыбку: — Спи, герой. — Ты первая. — Я тебе не зайка. — Ещё как зайка. Настя закатывает глаза и захлопывает окно. Но прежде чем задернуть штору — мельком, едва заметно, улыбается. Лёша ловит этот миг, будто фото в сердце. Он остаётся стоять на балконе, глядя на тёплое окно напротив. В кармане шуршит фантик от карамельки. — Шаг за шагом, Волков, — шепчет он. — Главное — не спугнуть. У Насти в комнате пахнет ромашковым чаем и мятой. Она ложится на кровать, обнимая мягкого зайца — того самого, которого Лёша выиграл для неё в тире. Молчит, слушает тишину за окном. Потом замечает: у игрушки на спине — маленькое колечко, чтобы прицепить к сумке. Она садится, разглядывает его в свете ночника. — Ну что, Лёша, — тихо улыбается, — проверим, как долго ты сможешь быть “рядом”. Наутро маленький серый заяц уже будет болтаться на её школьной сумке, покачиваясь в такт шагам.