День святого Валентина!

Коридоры гудели, как улей. Смех, шелест упаковок, запах шоколада и дешёвых духов — в воздухе витал февраль. На стенах — вырезанные сердечки, блёстки, ленточки. Все вокруг бегали с валентинками, кто-то дарил, кто-то сгорал от стыда, кто-то хохотал, что «всё это ерунда». Настя стояла у своего шкафа, держа в руках уже пятый конверт. Розовые, красные, даже один чёрный — “оригинальный”, от старшеклассника. Щёки у неё горели. — Господи… зачем столько? — пробормотала она, глядя на стопку. — Что я, почтовое отделение? — Почтовое отделение с ногами, — отозвался голос за спиной. Она вздрогнула — Лёша стоял, прислонившись к стене, руки в карманах, выражение лица лениво-холодное. — А ты чего такой? — осторожно спросила Настя. — Смотрю, популярность растёт, — заметил он, кивнув на валентинки. Подошёл ближе, не спрашивая, взял стопку прямо из её рук. — Посмотрим, кто тут у нас… “От Димы, 11Б”. “Для самой красивой скрипачки”... — он скривился. — Серьёзно? Они даже не знают, как тебя зовут? — Отдай! — Настя потянулась, но он поднял открытки выше. — Ты что, проверяешь их, как на таможне? — Ага, — спокойно сказал он. — Контрабанду чувств проверяю. Потом, не глядя, сунул все открытки себе подмышку. — Волков! — прошипела она. — Это вообще не твоё! — Ещё как моё, — бросил он, глядя прямо в глаза. — Пока я рядом, эти бумажки — под охраной. Настя вспыхнула. — Ты что, больной?! Это просто поздравления! Все так делают! — Пусть делают, — пожал плечами Лёша. — Только не с тобой. — Господи, ты диктатор с синдромом собственника! — вспыхнула она. — Зато честный диктатор, — усмехнулся он. — Без переворотов и заговоров. — А тебе, значит, можно получать, да? — Настя сложила руки на груди. — Я видела, тебе кинули три штуки в ящик. Он пожал плечами, спокойно подошёл к урне у стены, взял свои валентинки и с показной ленцой бросил их внутрь. — Удовлетворена, гражданка? Настя уставилась на него, не веря своим глазам. — Ты псих. — Зато преданный псих, — сказал он, склонив голову набок. — В моей колонии только один житель. Она замерла, осознав смысл сказанного. — Ты — идиот, — процедила она, бросив в него ручкой. Он поймал ручку одной рукой и усмехнулся: — Твоя меткость растёт. Любовь вдохновляет, что ли? — Какая любовь?! — вспыхнула она. — Я просто хочу врезать тебе! — Ну хоть что-то “вдохновляет”, — хмыкнул он. Прозвенел звонок. Настя, кипя от раздражения и чего-то совсем другого, метнулась к классу. Лёша пошёл следом, неторопливо, с той ленивой улыбкой, от которой ей всегда хотелось или закричать, или поцеловать его, но точно не признавать ни одно из этих желаний. Перед дверью он тихо сказал: — Ты всё равно мне должна свою валентинку. Она обернулась, сузила глаза: — Размечтался. Получишь ее только во сне! — Ага, — кивнул он. — Тогда я не собираюсь просыпаться. Она закатила глаза и скрылась в классе, но даже там, среди гудящих голосов и запаха мела, чувствовала на себе его взгляд — тёплый, наглый и до невозможности знакомый. На уроке стояла та самая гробовая тишина, когда даже треск мела по доске кажется громче мысли. Учительница что-то бубнила про синусы и косинусы, а Лёша, как ни в чём не бывало, сидел, повернувшись к Насте. Он не писал. Он просто смотрел — с тем ленивым выражением, от которого ей хотелось и влепить ему, и спрятать лицо в тетрадь. — Мышь, — прошептал он. — Не называй меня так в школе, — процедила она, не отрывая взгляда от тетради. — Тогда, может, просто “моя”? Настя резко повернулась. — Что? — Ну, слушай, — он понизил голос, наклонившись ближе, — у меня уже достали спрашивать, “мы встречаемся или нет”, “что у нас с Романовой” и всё вот это. — Так не отвечай! — возмущённо шепнула она. — Ага, и тогда девчонки решат, что я свободен. И начнётся… — он сделал выразительный жест рукой. — Ад. — И при чём тут я? — спросила она, но сердце уже стучало быстрее. — При том, что ты — спасение, — спокойно сказал он. — Если ты временно станешь моей девушкой, все отстанут. От нас обоих. Настя чуть не уронила ручку. — Временно? — Ну да. Теоретически. — Он усмехнулся. — Договор на взаимную защиту от назойливых поклонников. — И как ты это представляешь, Волков? Я что, теперь должна сидеть у тебя на коленях и шипеть на всех девчонок? — Ну, необязательно на коленях, — хмыкнул он. — Хотя идея неплохая. — Ты невозможен, — прошипела она. — Я не буду в это играть. Он наклонился ближе, так, что её волосы задели его плечо. — Настя, ну пожалуйста. Это даже удобно. Все будут думать, что ты занята, и не будут лезть. Она хотела отмахнуться, но… в его тоне было что-то почти серьёзное. Он действительно просил. Настя тяжело вздохнула, делая вид, что записывает формулу. — Ты отстанешь, если я соглашусь? — Навсегда, — торжественно поклялся он, положив руку на сердце. — Ну, почти. Она закатила глаза. — Ладно, договорились. Но если кто-то узнает, что это не по-настоящему, я тебя убью. Лёша довольно улыбнулся, опершись подбородком на руку. — Значит, по рукам, моя девушка? Настя повернулась к нему, нахмурилась: — Ещё раз так скажешь — и я передумаю. — Не скажу, — шепнул он, но уголки губ всё равно дрогнули. Она отвернулась, делая вид, что слушает учительницу, но мысли путались. “Это просто притворство. Просто договор,” — внушала себе. Но стоило услышать, как он тихо дышит рядом, почувствовать, как его колено чуть касается её, — и внутри всё таяло, будто от тепла его руки. Когда прозвенел звонок, она резко поднялась, будто спасаясь. — Всё, договор действует только в школе, ясно? — Конечно, — кивнул он с видом ангела. — И никаких глупостей. — Ни одной. — И не смей смотреть так. — Как? — Вот так! — она ткнула пальцем в его ухмылку. Он засмеялся тихо, уже собирая вещи: — Поздно, мышь. Контракт подписан. На перемене Лёша устроил из Настиной парты маленький театр. Он развалился на стуле, вальяжно, будто у себя дома, и разложил перед собой её валентинки, как карты для гадания. — Так, — протянул он, беря первую. — “Для самой прекрасной Романовой. Твоя улыбка освещает коридоры школы.” О боже, кто это пишет? Поэт из столовой? Настя, краснея, выхватила открытку: — Не твоё дело, Волков. — Наоборот, моё. Я теперь отвечаю за репутацию своей девушки. — Мы притворяемся, — напомнила она сквозь зубы. — Притво-ря-ем-ся. — Вот и притворяюсь, — совершенно невозмутимо сказал он, открывая следующую. — “Ты — как музыка, Настя.” Ох, как банально. Даже рифмы нет. Настя закатила глаза: — Волков, хватит, верни! — Не-а. Я должен знать, кто на тебя запал, чтобы потом предупредить… — он задумчиво поднял взгляд, — ну, всех остальных. — Ты ведёшь себя, как ненормальный! — прошипела она, глядя по сторонам. — И вообще, люди смотрят! — Пусть смотрят, — усмехнулся он. — Всё равно теперь ты занята. Настя открыла рот, чтобы огрызнуться, но не успела — к ним подошёл высокий парень из параллели, неуверенно держа маленький конверт. — Эй, Настя, это тебе, я просто не успел утром… Лёша даже не дал ей подняться. Одним движением он встал, обнял Настю за талию, притянул к себе и, глядя прямо на парня, весело, громко сказал: — Спасибо, брат, но опоздал. Валентинки не принимаются. Парень заморгал, покраснел и, буркнув что-то неразборчивое, ретировался. Настя застыла, вся — от макушки до кончиков пальцев — пунцовая. — Ты… ты с ума сошёл?! — выдохнула она, глядя на него с ужасом. — Что? — невинно моргнул Лёша. — Просто сделал всё достоверно. — Лёша! — она толкнула его в грудь. — Ты и так уже выставил в Инстаграм полно наших “парных” фото, все и без того думают, что мы вместе! Зачем ещё это?! Он наклонился ближе, улыбнулся тем самым спокойным, уверенным тоном, от которого у неё дрожали колени. — Потому что чем правдоподобнее, тем меньше вопросов. И тем дольше никто не сунется. — Сунется куда?! — К тебе, конечно, — просто сказал он. — Пусть думают, что ты занята. Пусть даже завидуют. Он улыбнулся шире, по-мальчишески. — Мне нравится, когда на тебя смотрят — но только пока они понимают, что ты не свободна. Настя вспыхнула ещё сильнее, отвернулась, уткнувшись в тетрадь. — Ты ненормальный, Волков. — А ты краснеешь, — заметил он, едва сдерживая смех. — Значит, всё идёт по плану. Она тихо пробормотала, не поднимая головы: — Какой ещё к чёрту план? — План, как сделать вид, что ты моя, — ответил он мягко. Настя подняла глаза — и на секунду всё вокруг будто исчезло. Толпа, шум, даже запах дешёвого кофе в буфете. Только он, близко, слишком близко. И это дурацкое, невозможное чувство, которое она уговаривала себя не чувствовать. — Мечтатель, — выдохнула она. — Ага, — усмехнулся он. — Но с отличным вкусом. В столовой стоял привычный шум — грохот подносов, запах картошки и куриных котлет, гул голосов. Настя сидела напротив Лёши, буравя ложкой пюре, будто пыталась в нём найти смысл жизни. Щёки надуты, взгляд грозовой. — Что опять? — лениво спросил он, отпивая компот. — Ты, — процедила она. — Я? — невинно приподнял брови. — А что я сделал? Она уткнулась в тарелку. — Из-за тебя у меня никогда не будет нормальной школьной первой любви. Лёша чуть не поперхнулся. — Прости… что? — Ну да! — вспыхнула Настя. — Все думают, что мы встречаемся! Парни боятся подойти, девчонки шепчутся, учителя уже переглядываются! Она возмущённо ткнула вилкой в воздух: — А я ведь хотела, чтобы у меня тоже была своя история! Ну, знаешь… валентинки, взгляды, глупости в коридоре. А теперь все уверены, что я “занята”! А мне впервые подарили валентинки! — Так ты не занята? — с самым серьёзным лицом уточнил он. Настя фыркнула: — Волков, не начинай. Это всё понарошку. Он кивнул, притворно задумчиво. — Понарошку… — протянул он. — Тогда зачем ты держала меня за руку, когда та блондинка из 10-Б подходила? — Потому что ты сам сунулся! — возмутилась Настя. — Я вообще не поняла, что происходит! — А выглядело очень убедительно, — заметил он с невинной улыбкой. — Все поверили. Настя отложила вилку и уставилась на него. — Ты просто… манипулятор! — Я реалист, — пожал плечами Лёша. — Это называется “укрепление легенды”. Она отвернулась, бормоча: — Легенда… сказочник. Он хмыкнул, потянулся за её подносом и ловко поменял тарелки местами. — Ты пюре не ешь, опять. — Потому что оно холодное! — А мое горячее, — спокойно сказал он. — Ешь. — Я не буду есть твоё. — Будешь. — Не буду! — Уже ешь, — заметил он, ткнув ложку ей в руку. Настя оттолкнула ложку, но не удержалась — рассмеялась. — Ты безнадёжный. — Зато настойчивый, — ухмыльнулся он. Он сидел напротив, чуть подавшись вперёд — близко, почти касаясь коленом её ноги. Она пыталась не замечать, но ощущала каждое движение, каждый его взгляд. А потом он, будто невзначай пересел, положил руку на спинку её стула, чуть скользнув пальцами по её плечу — лёгкое, почти невинное касание. Настя вздрогнула. — Что ты делаешь? — прошептала она, наклонившись ближе. — Защищаю легенду, — серьёзно сказал он. — Вон, видишь, Сашка из 11-А опять смотрит. — Может, он просто ждёт очередь за пиццей! — Может. Но рисковать не будем, — ухмыльнулся он и мягко, демонстративно обнял её за талию. Настя застыла — будто током ударило. Он улыбался — нагло, спокойно, уверенно, как будто имел на это полное право. И самое ужасное — она не отстранилась. Она знала, что должна. Что это “понарошку”. Что всё это — ради легенды. Но сердце билось где-то в горле, а дыхание сбивалось от его близости. И в этот момент Настя поняла: всё намного опаснее, чем просто притворство. Потому что каждый раз, когда он касался её, она всё меньше верила, что это игра. Настя вышла из класса позже всех, потому что её задержала учительница, кипя внутри. Щёки горели, шаги звенели по коридору — и пусть бы кто только попробовал подойти, точно бы пожалел. Но у двери, конечно же, стоял он. Лёша, облокотившись на стену, с видом человека, который уже знает, что будет прощён. В руках — её сумка. На лице — привычная ухмылка, где-то между «извини» и «я всё равно добьюсь своего». — Ты чего здесь? — бросила она холодно. — Поджидаешь, чтобы получить по голове? — Почти, — сказал он легко. — Но у меня есть контрпредложение. — Какое ещё? — Раз уж ты осталась без валентинок из-за меня… — он поднял бровь, — я исправлю ситуацию. Пошли со мной. — Куда? — настороженно. — Не скажу. Сюрприз. — Волков, я не пойду никуда! — Поздно, — он подхватил её сумку и пошёл вперёд. — У меня бронь. — Какая бронь?! — Романтичная. Но не бойся, я всё оплачу, — улыбнулся он через плечо. — Будешь считать это актом извинения за украденные валентинки. — Ты невыносим, — выдохнула она, догоняя его. — Знаю, — кивнул он. — И всё же ты идёшь. Когда они остановились у витрины, Настя застыла. Внутри — приглушённый свет, мягкие кресла, парочки за столиками, свечи, шоколадные десерты и розовые напитки. На витрине красовалась надпись: “Love & Latte”. — Лёша, ты что, с ума сошёл? — зашептала она. — Это же кафе для парочек! — Ага. — Я туда не пойду! — Почему? Я парень, ты девушка. Всё сходится. Она уставилась на него. — Мы не пара! — Конечно. Мы притворяемся парой, — спокойно ответил он. — Это чтобы не выглядело подозрительно, когда я куплю тебе десерт в форме сердца. — Ты просто... невыносим, — пробормотала она, но уголки губ дрогнули. — Но очаровательный, — подхватил он. — Пошли, пока бронь не сгорела. Настя топталась на месте ещё пару секунд, потом тяжело вздохнула: — Ладно. Только чтобы ты не выглядел глупо в одиночестве. — Спасибо, — серьёзно сказал он, открывая дверь. — Обещаю, я буду выглядеть максимально умно в твоей компании. Они сидели у окна. За стеклом падал снег — крупными, ленивыми хлопьями. Лёша заказал какао и пирожные на двоих, Настя — чай, но больше смотрела в окно, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Слушай, — тихо сказал он, — а ведь не так уж плохо, да? — Угу, — буркнула она. — Я думал, ты сейчас сбежишь. — Ещё не вечер. Он усмехнулся, положив локти на стол. — Ты, конечно, можешь злиться, но я рад, что ты пошла. — Почему? — Потому что я скучаю, когда ты на меня не злишься. Настя едва не поперхнулась чаем. — Волков, ты патологический флиртущий идиот. — Нет, я просто честный друг. Он подмигнул, а она отвела взгляд, но улыбнулась — краешком губ, неосознанно. — Так вот, — сказал он, глядя на неё внимательно, — пусть все думают, что мы пара. — Зачем тебе это? — Чтобы к тебе не лезли. Чтобы ко мне не лезли. Чтобы... всё было просто. Настя тихо вздохнула, глядя в чашку. — Всё уже не просто, Лёш. Он не ответил. Только слегка сжал её руку под столом — уверенно, будто защищал. Настя не отняла. Пусть. Хотя бы сегодня — пусть всё будет понарошку. — Знаешь, — протянул Лёша, лениво крутя ложку в чашке, — если уж сегодня день признаний, то я тебе должен кое-что рассказать. Настя прищурилась: — Что опять? — Ничего страшного. Это было давно… где-то в пятом–седьмом классе. — Ну? — настороженно. Он откинулся на спинку стула, задумчиво глядя в сторону: — Каждый раз, когда тебе кто-то пытался подарить валентинку, я её... ну… крал. Настя моргнула. — Что ты делал? — Воровал, рвал, а потом шёл драться с тем, кто тебе её написал. — Ты с ума сошёл?! — Настя поперхнулась чаем, закашлялась и отставила чашку. — Я тогда думал, что поступаю благородно, — сказал он совершенно серьёзно. — Благородно?! — Конечно. Оберегал тебя от сомнительных ухажёров. Она уставилась на него, не зная, смеяться или швырнуть в него пирожным. — То есть это из-за тебя у меня в средней школе вообще ни одной валентинки не было?! — Возможно, — невинно кивнул Лёша. — Зато теперь у тебя нет психологических травм. Сплошная польза. — Какая польза?! — Настя вскочила из-за стола, хлопнув ладонями. — Да ты ненормальный! Несколько человек за соседними столиками обернулись. Лёша тут же поднялся, мягко обнял её, притянул ближе и шепнул у самого уха: — Тише, мышь. Кругом люди. — Отпусти, Волков! — прошипела она, дёргаясь. — Ведёшь себя как дикарка, — тихо засмеялся он. — Сейчас все решат, что я тебя похитил. — Может, и похитил! — пробурчала Настя, пытаясь вырваться. — Ага, но, между прочим, ты согласилась на это “свидание” сама. Настя ударила его кулаком в грудь — несильно, для приличия. Он не отпустил, только прижал крепче и усмехнулся: — Всё, всё, не сердись. Я больше не краду валентинки. Теперь я их просто законно забираю. Она закатила глаза, но с трудом сдержала улыбку. — Ты невозможный. — Зато твой лучший друг, — хмыкнул он. Настя опустила взгляд, чувствуя, как сердце колотится всё быстрее от его близости. Тихо пробормотала: — Когда-нибудь кто-нибудь всё равно подарит мне валентинку. — Пусть попробует, — прошептал Лёша, едва касаясь губами её уха. — Только после того, как я разрешу. Настя застыла, потом усмехнулась, пряча смущение: — Диктатор. — Зато с хорошим вкусом, — ответил он. И они оба рассмеялись — тихо, искренне, будто боялись спугнуть этот странный баланс между дружбой и тем, что уже давно начало превращаться во что-то большее. За соседним столиком, за полупрозрачной перегородкой, сидела Полина. На ней — короткое чёрное платье, идеально выверенный макияж и улыбка, слишком натянутая, чтобы быть живой. Напротив — мужчина лет на десять старше, с дорогими часами и кольцом на руке. Он говорил размеренно, уверенно, время от времени касался её запястья, а она кивала, слушая, будто это был не разговор, а сделка. Полина делала вид, что увлечена — смеялась слишком громко, наклонялась ближе, но глаза оставались холодными, пустыми. И вдруг её взгляд зацепился за знакомую фигуру. Через отражение в стекле она увидела их. Лёшу. И Настю. Они сидели у окна — будто из рекламного ролика: чай, снег за стеклом, лёгкий смех. Настя что-то говорила, а Лёша, чуть склонившись к ней, слушал с таким выражением, что даже не нужно было слов, чтобы понять — весь мир для него сейчас помещался в этом взгляде. Полина застыла. Потом медленно поставила чашку на блюдце, провела пальцем по ободку и, не глядя на своего спутника, достала телефон. — Что ты делаешь? — спросил он, не отрываясь от меню. — Селфи, — коротко ответила она. Она чуть повернула телефон, выстроила кадр — так, чтобы на переднем плане была она: губы, бокал, кольцо мужчины рядом. А за спиной — в расфокусе, но всё же узнаваемо — Лёша и Настя. Щёлк. История готова. Подпись — короткая, с ядом под слоем блёсток: «Иногда прошлое сидит за соседним столиком. Улыбается. И думает, что его не видят.» Она нажала “опубликовать”, сделала глоток вина и снова надела ту самую идеальную улыбку. Только в глазах осталась тень — тонкая, как трещина на бокале. Лёша давно понял: Настю нельзя брать лоб в лоб. С ней не сработают ни наглость, ни давление, ни прямые признания — она закрывается мгновенно, как устрица при малейшем касании. Поэтому он выбрал другой путь. Мягкий. Медленный. Почти незаметный. Он научился угадывать её настроение раньше, чем она сама его осознавала. Когда Настя была раздражена — он молчал, просто присутствовал рядом, создавая ощущение надёжности. Когда она грустила — шутил, но не навязчиво, так, чтобы вырвать из неё хоть одну улыбку. А когда она начинала спорить — отступал ровно на шаг, чтобы она сама захотела сделать шаг вперёд. Манипуляция? Да. Но почти доброй рукой. Он мог так аккуратно направлять разговор, что Настя думала, будто решения принимает сама. Хотел, чтобы она поехала куда-то — просто говорил: — Ну ладно, останешься дома, я всё равно поеду один. Правда, скучно будет без тебя, но ладно. Через пять минут Настя уже стояла в куртке. Хотел, чтобы она поела — вздыхал театрально: — Ладно, не ешь. Будешь падать в обморок на репетиции, я тебя на руках понесу. Прямо к врачу. С родителями. Со всеми свидетелями. Она морщилась, ворчала… и ела. И вот сейчас — сидя напротив неё, наблюдая, как она осторожно пробует десерт с его вилки, будто нарушая какие-то внутренние правила — он видел, что и эта маленькая победа далась ему не случайно. Он всё рассчитал. Платье она выбрала сегодня в школу скромное, почти деловое, но на ней оно выглядело так, будто специально создано для того, чтобы сводить его с ума. Лёша знал: если бы он пригласил Настю заранее в кафе “для парочек”, она бы, конечно, возмутилась. Но всё равно пришла бы. Может, не в платье — в джинсах, в толстовке — но пришла. Потому что она всегда соглашалась. Не потому, что поддавалась. А потому, что хотела поддаться. Просто боялась себе в этом признаться. Настя говорила без остановки — про консерваторию, про учителей, про музыку, про то, как хочет уехать во Францию и играть там до изнеможения. Лёша слушал, подперев подбородок рукой, глядя прямо на неё — спокойно, с лёгкой улыбкой. От его взгляда Настя сбивалась, смущённо морщила нос, пыталась пошутить: — Ты хоть понимаешь, что я сейчас не интервью даю, можешь не пялиться так. — Понимаю. Просто нравится смотреть, как ты говоришь. — А я думала, ты пришёл десерт есть, а не на меня любоваться. — Так это одно и то же. Настя фыркнула, пряча улыбку за чашкой, и уставилась в окно. Лёша медленно подался вперёд, словно между ними действительно было что-то важное, что нельзя было произнести вслух. От него пахло привычно — свежо, спокойно, так, как от дома пахнет после долгой дороги. — Знаешь, Мышь, — сказал он негромко, — когда ты рядом, у меня башка перестаёт гудеть. Будто весь шум снаружи замолкает. — Не начинай, Волков, — отмахнулась она, — ты опять за своё. — Да ладно, я ж по-дружески. Она засмеялась, но голос прозвучал чуть дрожащим. Лёша наклонился ближе, так что её волосы едва коснулись его щеки. Он тихо спросил: — Можно? — Что — можно? — Просто посидеть вот так. И, не дожидаясь ответа, обнял её. Аккуратно, осторожно, словно боялся спугнуть. Её плечо оказалось под его рукой, его подбородок — на её макушке. Настя застыла, не решаясь ни оттолкнуть, ни остаться. В груди всё стучало, в висках пульсировало одно: не двигайся. Она тихо сказала, почти шёпотом: — Лёш… люди же смотрят. — Пусть смотрят. Мы же просто друзья. Тем более все думают что мы парочка. Он сказал это слишком спокойно, слишком уверенно. А потом чуть крепче прижал её к себе. И Настя не возразила. Просто сидела — тихая, растерянная, тёплая. Он — спокойный, будто уже всё решил. Снаружи падал снег, отражаясь в витрине кафе. А между ними висело молчание — то самое, в котором уже давно не было ничего дружеского. Они вышли из кафе, когда уже начинало смеркаться. Снег падал мягко, большими хлопьями, ложился на волосы и плечи, таял на ресницах. Настя куталась в шарф, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость спокойствия. Воздух был свежий, а внутри — странное тепло, которое не проходило. Лёша шёл рядом, руки в карманах, спокойный, как будто за вечер вообще ничего необычного не произошло. Он насвистывал какую-то мелодию, изредка глядя на неё — украдкой, но с той самой улыбкой, от которой у Насти всегда пересыхало во рту. Она попыталась начать разговор — просто, чтобы сбить это напряжение: — Ты, наверное, доволен, да? — Чем? — Ну, тем, что все теперь думают, будто мы… — она махнула рукой, — ну ты понял. Он усмехнулся. — Думают — это их дело. Главное, что ты всё ещё делаешь вид, будто злишься. — Я не делаю вид! — отозвалась она слишком резко. — Просто… просто хочу понять, что у тебя вообще в голове. Лёша фыркнул. — Там, Мышь, целый зоопарк. Лучше не заглядывай. Настя закатила глаза, но губы дрогнули. С ним невозможно было спорить — он всё время говорил так, что даже злиться становилось бессмысленно. Они дошли до перекрёстка, снег под ногами скрипел, фонари отражались в лужах, и вдруг Настя тихо спросила: — А тебе… кто-нибудь нравится? Лёша замедлил шаг. Повернул к ней голову, прищурился, и та самая загадочная улыбка появилась на его лице. — Почему спрашиваешь? Ревнуешь? — К чему? К твоему самолюбию? — фыркнула она, но щёки тут же вспыхнули. — Нет, серьёзно, — продолжил он, будто не замечая её смущения. — Интересуешься, потому что боишься конкуренции? — Потому что любопытно! — выдохнула она, глядя прямо перед собой. — Просто ты всё время ходишь с этим своим видом, будто знаешь что-то, чего не знаю я. Он тихо засмеялся. — Так и есть. — Что именно? — Что не все чувства стоит произносить вслух. Некоторые и так слышно. Настя замолчала. Снег таял на её ресницах, дыхание было видно в холодном воздухе. Она почувствовала, как всё внутри сжимается — от его слов, от этой интонации, от уверенности, с которой он мог сказать всё и при этом ничего не сказать прямо. — Ты… — начала она, но не договорила. — Ты невозможный. — Зато интересный. Он усмехнулся, глядя на неё сбоку. Она покачала головой, делая вид, что устала от его шуток, но в глубине души знала — он прав. И всё это — его шаг рядом, взгляд, улыбка, даже тишина между ними — было уже слишком личным, чтобы оставаться просто дружбой. Телефон завибрировал в кармане, когда они уже свернули на тихую заснеженную улицу. Настя что-то рассказывала — про репетицию, про преподавателя, который опять придрался к темпу. Лёша слушал вполуха, улыбаясь, пока не увидел на экране имя: дядя Олег. Он мгновенно выпрямился. Настя заметила перемену в лице, нахмурилась: — Кто там? — Твой папа, — коротко ответил он, с тем самым тоном, в котором чувствовалось всё — от лёгкой паники до безнадёжного смирения. Он нажал “принять вызов”. — Слушаю, Олег Сергеевич. Голос на другом конце был ледяной и до странного спокойный: — Волков. Я очень надеюсь, ты не забыл, что моя дочь несовершеннолетняя и сейчас уже темнеет? — Не забыл, — выдохнул Лёша, бросая Насте косой взгляд. — Мы просто гуляем. Я провожу её домой. — Лучше не проводи, а верни. В целости. Без приключений. Пауза. — И желательно до того, как я выйду тебя искать. Лёша кашлянул, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Уже иду. Мы почти подошли. — Рад это слышать, — сухо произнёс Олег, и связь оборвалась. Лёша медленно убрал телефон, выдохнул и тихо пробормотал: — Минус одно ухо. Настя, конечно, всё поняла по выражению лица. — Он очень злой? — Он всегда злой, когда речь о тебе. — Может, мне самой позвонить?.. — Нет уж, — отмахнулся он. — Если ты сейчас позвонишь, он решит, что я тебя похитил. — Ну, ты же практически похитил. — Настя хмыкнула, пытаясь скрыть тревогу. — Ага. Только выкуп не потребовал. Хотя можно было бы — пару часов наедине без отчётности родителям. Она тихо рассмеялась, и этот смех немного снял напряжение. Лёша сунул руки в карманы, глядя вперёд: — Всё, Мышь. Домой. Пока меня не записали в список федерального розыска. — Поздно, — буркнула Настя, но шагнула ближе, и он, будто машинально, снова накрыл её плечи рукой. Так они и шли — под падающим снегом, в свете фонарей: она — уткнувшись в воротник пальто, он — молчаливый, но с улыбкой, будто и под отцовский разнос пойти было не так страшно, если рядом она. Когда они подошли к дому, снег уже перестал, а воздух стал прозрачным и тихим, будто сам город затаил дыхание. Лёша, держа Настю за локоть, помог ей подняться по ступенькам — и в тот же миг дверь распахнулась. На пороге стоял Олег. Без пальто, в рубашке, с чуть расстёгнутым воротом. Выглядел он спокойно — слишком спокойно, и от этого у Лёши внутри всё сжалось. — Здравствуйте, — выдавил он. — Здравствуй, Волков, — Олег смотрел прямо, без улыбки. — Дочь — в комнату. Настя открыла рот, но он даже не повысил голос, просто повторил: — В комнату, Настя. Она кивнула, быстро сняла пальто, бросила короткое «пока» и исчезла по лестнице наверх. Олег стоял неподвижно, давая паузе застыть. Потом тихо сказал: — Пройдём. В кабинете пахло лекарствами, кофе и чем-то металлическим — чистотой и строгим порядком. На столе — досье, графики, распечатки с какими-то генетическими таблицами. Лёша сел, не дожидаясь приглашения — и тут же пожалел. Олег закрыл дверь, сел напротив, сцепил руки в замок. — Знаешь, что будет через пару месяцев? — спросил он спокойно. — Зависит от того, о чём речь, — осторожно ответил Лёша. — О вашей совместимости. — Олег открыл папку. — Она растёт быстрее, чем прогнозировали. Уже пятьдесят семь процентов. — Я знаю. Отец говорил. — К семидесяти начинается первая волна физиологического резонанса, — произнёс он ровно, как на лекции. — У альф в это время может сработать базовый инстинкт — распознать омегу, подходящую по феромонному профилю. Если рядом будет Настя… Он замолчал. Слова повисли в воздухе. Лёша кивнул, сжав кулаки. — Я понимаю. Я не дам этому случиться. — Хочешь сказать, что сможешь контролировать гон? — в голосе Олега появилась тень усталой иронии. — Ни один мужчина не способен на это в полной фазе. Ты просто не представляешь, что это такое. Лёша молчал. Глаза — ясные, упрямые. — Тогда я начну пить ингибиторы, как вы. Или как отец. Олег резко поднял взгляд, и в нём мелькнуло раздражение. — Даже не думай. — Голос стал твёрдым, как сталь. — Мы с Павлом принимаем препараты уже после того, как у нас появились дети. У нас стабильная эндокринная система, взрослый метаболизм. А у тебя всё только формируется. Если начнёшь пить их сейчас — стерилизация станет вопросом времени. — Я не собираюсь… — начал Лёша, но осёкся. — Не собираешься — вот и не начинай ломать себе жизнь, — жёстко сказал Олег. — Понимаешь, эти препараты — не игрушка. Они подавляют не только цикл, но и весь гормональный фон. Молодой организм может просто не выдержать. Он вздохнул, потерев переносицу. — То же самое касается и омег. Любая попытка искусственно подавить течку заканчивается плохо. Мы уже видели — бесплодие, онкология. И ради чего? Чтобы подростки играли в контроль? В кабинете стало тихо. Часы тикали громче обычного. — Значит… вы считаете, мне надо держаться подальше от неё, — тихо сказал Лёша. — Я считаю, что пока совместимость не превысит семьдесят, ты должен быть рядом умно. Без феромонных игр, без глупых демонстраций. — Я не играю, — глухо ответил Лёша. Олег посмотрел на него — долго, внимательно, почти по-отцовски. — Вот именно поэтому я с тобой и говорю, а не запрещаю видеться. Ты слишком серьёзен. И именно это делает тебя опасным, Волков. Он поднялся, подошёл к окну, глядя на снег. — Через пару месяцев… если показатели достигнут восьмидесяти, вам нельзя будет оставаться наедине. Даже случайно. Ни дома, ни на улице, ни в школе. Лёша встал, медленно кивнул. — Я понимаю. — Хорошо, — тихо произнёс Олег. — Тогда обещай. Что не допустишь ситуации, из которой потом не будет пути назад. Лёша встретил его взгляд — твёрдо, спокойно. — Обещаю. Олег кивнул. — Тогда иди. Лёша уже тянулся к дверной ручке, но остановился. — Олег Сергеевич… а если всё равно случится? Олег посмотрел в окно, не оборачиваясь. — Тогда ты сделаешь то, что делает любой взрослый мужчина, — тихо сказал он. — Возьмёшь ответственность. Лёша стоял секунду, молча, потом просто кивнул и вышел. В коридоре пахло мятой и чем-то тёплым, молочным — её запахом. Он выдохнул, медленно провёл рукой по волосам и тихо сказал в пустоту: — Ответственность, значит. Ладно. Я готов. Телефон завибрировал, едва Лёша успел закрыть дверь своей комнаты. На экране — «Любимая Мышка♥️». Он усмехнулся, но не спешил отвечать. сообщение одно за другим: «Любимая Мышка♥️»: О чём вы с папой говорили? «Любимая Мышка♥️»: Ты выглядел слишком серьёзно, мне это не нравится. «Любимая Мышка♥️»: Он снова тебе что-то запрещал? «Любимая Мышка♥️»: Лёша! Я тебя вижу, ты онлайн! Лёша пролистал переписку, лениво бросил телефон на кровать и нарочно не отвечал. Он знал — через минуту не выдержит. Так и случилось. Через полторы минуты экран осветился входящим вызовом. Он ухмыльнулся, взял трубку. — Скучала, Мышь? — Не начинай! — Настин голос звучал тихо, но напряжённо. — Ты специально не отвечаешь. Что сказал тебе папа? Лёша потянул штору, выглянул в окно. Через узкий заснеженный двор — её комната. И там, за стеклом, Настя. В халате, с телефоном у уха, нахмуренная, с чуть взъерошенными волосами. Тепло света за её спиной делало её похожей на акварель — живую и нереальную. — Повернись, — сказал он спокойно. Она моргнула, поняла и подошла ближе к окну. Теперь они смотрели друг на друга — через стекло, через тонкую грань зимнего воздуха. — Так, — сказала она, указывая пальцем прямо на него, — выкладывай. Что ты натворил? — Ничего, — ответил он, приподняв бровь. — Просто мило поболтали. — Лёша, — Настя прищурилась, — я тебя знаю. Мой папа не будет с тобой мило болтать. Он пожал плечами. — А может, я исправился. — Сомневаюсь. — Она скрестила руки, явно не сдаваясь. — Папа выглядел слишком спокойно. Это тревожно. — Может, он просто понял, что я — надёжный парень. — Надёжный? Ты тот, кто устроил побег в Новый год! Он неделю мне это припоминал и следил за нами! — И всё прошло идеально, — заметил он, чуть наклонив голову. — Никто не погиб, огонь не вспыхнул, Белка не убежала. Успех, согласись. Настя прикусила губу, сдерживая улыбку. — Не уходи от темы! Он усмехнулся, откинулся на стену, глядя прямо на неё через окно. — Знаешь, Мышь, иногда лучше не знать. — Я всё равно узнаю, — пообещала она. — Вот и попробуй, — сказал он мягко, и его голос, хоть и звучал с лёгкой насмешкой, был каким-то тёплым. — Только не поздно ночью, а то папа решит, что у нас телепатическая связь. — Она у нас и так есть, — буркнула Настя. — И ты этим злоупотребляешь. Он рассмеялся тихо, с тем самым звуком, от которого у неё всегда начинало колоть в груди. — Ладно. Тогда так: я скажу тебе, если пообещаешь не злиться. — Не обещаю. — Значит, не скажу. Она тяжело вздохнула и отступила от окна. — Ты невозможный. Он всё ещё смотрел на её силуэт в окне — свет, тень, мягкие очертания плеча. — А ты, Мышь, слишком любопытная. — И это плохо? — Нет, — усмехнулся он. — Просто опасно. Она закатила глаза, но в уголках губ уже пряталась улыбка. — Спокойной ночи, Волков. — Спокойной, Романова, — ответил он, медленно опуская штору. — Не думай обо мне слишком много. — Даже не собиралась! — донеслось в ответ из-за стекла. Он рассмеялся, уже зная, что она врёт. Олег и Марина сидели в кабинете — настольная лампа освещала лишь половину стола, над бумагами клубился пар от остывающего чая. Они говорили тихо, устало, почти шёпотом. Марина листала результаты анализов, задумчиво прикусывая кончик ручки. — У них синхронизация идёт быстрее, чем предполагалось. Я проверила показатели — обмен феромонов усилился почти вдвое за последние три недели. Олег хмуро потёр переносицу. — Я это чувствую и без анализов. Он на неё смотрит, как взрослый, а не как мальчишка. И она… отвечает. Пусть неосознанно, но отвечает. Марина мягко коснулась его руки: — Не драматизируй, Лёша не из тех, кто сорвётся. У него выдержка отца. — Это как раз и тревожит, — глухо ответил Олег. — Выдержка рвётся именно у тех, кто слишком старается держать себя в руках. В этот момент дверь скрипнула. Настя стояла на пороге — босиком, в домашней кофте, с мокрыми от душа волосами. Они замолкли мгновенно, будто кто-то выключил звук. — Вы… — она прищурилась, — вы сейчас о чём говорили? Олег быстро перевёл взгляд на жену. Марина улыбнулась спокойно, чуть натянуто. — Просто рабочие вопросы, солнышко. Настя постояла, вглядываясь в лица родителей, потом шагнула ближе. — Что вы от меня скрываете? — Ничего, — ответил Олег слишком быстро. Она поняла это мгновенно. — Пап, — её голос дрогнул, — я же вижу, ты врёшь. О чём ты говорил с Волковым? Тишина. Марина закрыла папку. Олег медленно выдохнул, потом — ровно, спокойно, без колебаний: — О его поведении. Я объяснил ему, что он переходит границы. Всё. Настя нахмурилась. Всё в голосе отца было безупречно — слишком безупречно. Он не моргал, не избегал взгляда, не искал слов. И именно поэтому она поняла — он лжёт. Но ничего не сказала. Просто кивнула, будто поверила, и тихо произнесла: — Ясно. Извини, что мешаю. Она вышла, закрыв дверь за собой, и какое-то время стояла в коридоре, опираясь о стену. Потом негромко позвала: — Мам… можно на минутку? Марина догнала её в коридоре, тёплая ладонь легла дочери на плечо. — Что случилось, солнышко? Настя помялась, потом тихо, не глядя прямо в глаза: — Ничего серьёзного. Просто… в последнее время у меня грудь болит. Сильно. Даже во сне. И бельё стало маленьким. Марина сразу стала серьёзной, но мягкой. Профессионал включился без лишней паники. — Болит с какой стороны? Постоянно или с перерывами? — Постоянно. И вроде… больше справа. Марина кивнула, уже переключаясь в режим врача. — Хорошо. Завтра после школы зайдём в клинику, посмотрим. Может, просто гормональный скачок. Не пугайся, ладно? Это часто бывает. Настя кивнула, но добавила, уже чуть смущённо: — И можно… новое бельё? Всё старое давит. Марина улыбнулась, теперь по-настоящему. — Конечно, можно. Выберем вместе. Она взъерошила дочке волосы, как в детстве, и добавила тише: — Только не тревожь себя лишними мыслями. Всё у тебя хорошо, просто организм взрослеет. Настя кивнула, но, уходя в свою комнату, подумала: Если бы всё было просто телом… Почему тогда сердце болит сильнее, чем грудь? Кулаки хлестали по мешку с глухим, влажным звуком. Каждый удар отдавался по стенам, по воздуху, по сердцу. Лёша стоял в подвале, по пояс раздетый, кожа блестела от пота, дыхание рвалось — коротко, тяжело. Вентилятор над головой гудел вхолостую, не справляясь с густым, тёплым воздухом, пропитанным солью, потом и его собственным запахом. Феромоны висели в воздухе, тяжелые, резкие, будто электричество перед грозой. Он бил, пока руки не начали подрагивать, пока мешок не качнулся до потолка, пока внутри не стало хоть чуть-чуть тише. Бил, потому что иначе — сорвётся. Когда дверь подвала скрипнула, он не сразу услышал. — Лёш, — голос отца, спокойный, усталый, — полегче. У нас наверху голова кругом. Мама уже жалуется, что от запаха её мутит. Павел стоял в проёме — в тёплом свитере, с кружкой чая в руке, но глаза внимательные, настороженные. Лёша остановился, опёрся лбом о мешок, пытаясь выровнять дыхание. — Извини, — хрипло выдохнул он. — Не заметил. — Я понимаю, — Павел подошёл ближе, поставил кружку на пол. — Просто постарайся немного сбавить обороты. Дом всё-таки не лаборатория. Лёша усмехнулся, но без радости. — В лаборатории хотя бы всё можно измерить. Павел хмыкнул. — Ну, ты же почти выдержал. Осталось немного. Лёша резко поднял голову, глаза блеснули. — Немного? Мне кажется, я вот-вот сорвусь. — Это и есть «немного». — Павел говорил спокойно, как врач, не как отец. — Гормональные колебания — нормальная стадия при росте совместимости. Организм перестраивается, повышается чувствительность, особенно к феромонным стимулам. Ты просто должен научиться дышать глубже, замедлять ритм. Лёша нервно засмеялся. — Пап, ты понимаешь, что мне не просто дышать глубже хочется, когда она рядом? Павел только качнул головой: — Я понимаю больше, чем тебе кажется. — Да что ты понимаешь! — взорвался он, отступая на шаг. — Ты не видишь, как это работает! Я ведь… я всю жизнь держу всех от неё подальше! Отгоняю, гляжу, чтобы никто даже не смотрел! А теперь… — он провёл рукой по волосам, — теперь боюсь, что она решит: я не тот. Что ей мало меня. Он говорил быстро, почти срываясь, как будто каждое слово вытягивало жилы. — Что она посмотрит на кого-то другого, почувствует другой запах, другое что-то — и поймёт, что ошиблась. Что я просто рядом слишком долго был. Что привыкла. Павел слушал молча. Потом шагнул ближе, спокойно, без осуждения, просто положил руку сыну на плечо. — Сын, — сказал он тихо, — в тебе говорит страх, не инстинкт. Феромоны не выбирают вместо человека. Это только сигнал. Решает всегда она. И если она выберет тебя — не из-за химии, а потому что внутри спокойно — тогда никакие другие запахи не смогут её сбить. Лёша отвернулся, сжал челюсти. — А если не выберет? Павел усмехнулся, почти по-отечески тепло. — Тогда ты поступишь, как мужчина. Позволишь ей выбрать. Но пока — не надо делать за неё выводы. Не пытайся управлять тем, чего боишься. Лёша опустил голову, выдохнул. — Звучит просто, но чёртовски сложно. — Всё сложное начинается с простого, — ответил Павел. — Иди. Примени душ, поешь. Мешок подождёт. Он уже собирался уходить, но у двери обернулся: — И, кстати… то, что ты чувствуешь, — не слабость. Это показатель зрелости. Значит, ты способен любить не на уровне инстинкта. Лёша усмехнулся, устало, но чуть спокойнее. — Спасибо, доктор Волков. — Не за что, пациент Волков, — с той же иронией ответил Павел. — Главное, чтобы дом не провонял тобой окончательно. Мама сегодня чувствительнее обычного. И твой братик тоже решил побоксировать, но только мамины почки. Дверь закрылась, оставив Лёшу в полумраке. Он опустился на лавку, закрыл глаза, глубоко вдохнул. Запах металла, пота и кожи. И — сквозь всё это — еле уловимое, призрачное — её. Настин аромат. Он выдохнул. — Всё будет нормально, — сказал сам себе. — Просто подожди. Ещё немного. Он поднялся наверх, принял душ — холодный, чтобы хоть немного остудить мысли. Вода стекала по шее, по плечам, смывая остатки злости и жара, но внутри всё равно пульсировало — не тело, а голова, сердце, то самое место, где её запах ещё жил. Он накинул футболку, прошёл в комнату. На тумбочке мигнул экран телефона. Сообщение от: Любимая Мышка ♥️ «Спокойной ночи, Волков. Не взрывай мир, ладно? И не жди меня завтра после школы — я с мамой в клинику. Напомню утром, если забудешь :)» Он медленно улыбнулся. Пальцем провёл по экрану, будто по её почерку. Смс была простой, но с ней в комнате стало теплее. — Не ждать, значит, — пробормотал он. — Как будто я умею. Он лёг, закинув руку за голову, и долго смотрел в потолок. Потом, почти шепотом, ответил: «Спокойной, Мышь. Я всё равно подожду.» Телефон мигнул коротко, как будто кивнул. И Лёша впервые за день почувствовал — не покой, но странное, тихое равновесие. На следующий день после уроков Настя и подошла к нему у шкафчиков — в пальто, с собранными волосами и усталым, но светлым лицом. Она постучала пальцем по его плечу: — Я же весь день тебе говорю — не жди меня после уроков. — А я забыл, — невинно ответил он. — Конечно, забыл. — Она закатила глаза. — Я с мамой в клинику, ясно? Он посмотрел на неё с привычной полушутливой серьёзностью. — Мне напомнить себе не волноваться? Настя фыркнула, но уголки губ дрогнули. — Не начинай, Волков. Всё в порядке. Просто плановый осмотр. — Тогда ладно, — он опёрся на шкафчик, глядя ей вслед, когда она пошла по коридору. — Но если не напишешь вечером… я всё равно взорву мир и залезу к тебе на балкон. Она оглянулась через плечо и улыбнулась — быстро, по-детски, как раньше. И это была та самая улыбка, ради которой он мог держать себя в руках, даже когда хотелось сорваться.