Полина

Коридоры школьного корпуса гудели, как ульи, но стоило Насте и Лёше появиться вместе — пространство вокруг будто меняло плотность. Становилось теплее. Громче. И опасно-напряжённее. Лёша, как всегда, шёл вплотную, почти касаясь плечом. Не просто рядом — слишком рядом. Он ловко поправлял ей ворот шарфа, будто имел на это право; отодвигал прядь волос, когда она падала на глаза; придерживал её за талию, когда в столовой было тесно. И делал это так естественно, будто она — его. Настя краснела, спотыкалась на словах, но не отстранялась. И это — пугало её сильнее всего. Она шла рядом и уговаривала себя: Это игра. Маскировка. Нам так легче. Так безопаснее. Это не… это не отношения. Но стоило ему снова наклониться близко и тихо усмехнуться ей в ухо — как в груди что-то предательски дрожало, словно струна. А Лёша… Лёша даже не пытался скрывать, что он делает. Он не брал её силой — он стирал границы, шаг за шагом, будто вычерчивал новую карту её личного пространства. Где раньше был метр — стало десять сантиметров. Где раньше — осторожный взгляд, теперь — уверенный стальной. В классе Лёша сидел так близко, что их локти иногда соприкасались. Настя каждый раз пыталась сделать вид, что это случайно. Лёша каждый раз делал вид, что нет. Он шептал ей комментарии к заданиям, наклоняясь так, что волосы касались её виска. Когда брал её учебник — запах его кожи оставался на обложке, как невидимая отметка. Иногда он подносил свою ладонь к её руке, будто случайно касаясь мизинцем. Но это было не случайно. И Настя это знала. А в коридоре… Феромоны стояли в воздухе, тёплые, мягкие, настойчивые — их собственная химия говорила громче слов. Старшеклассники уже переглядывались: Волков снова метит свою Мышь. Да он давно так делает. Настя ловила эти взгляды и вздрагивала, поджимала плечи, но Лёша только сильнее притягивал её к себе, будто защищал от всех. — Лёша, — шептала она сквозь зубы, когда он слишком уверенно обнимал её за талию, — ты опять… нарушаешь. — Что? — делал вид, что не понял. — Границы. — Какие? — тихо усмехался. — Наши общие? Она яростно краснела. Он наслаждался этим, но не зло — нежно, терпеливо, будто ждал, когда её внутренние стены сами треснут. Настя же шла рядом, делая вид, что всё под контролем. Но стоило ему чуть дольше задержать руку на её спине — и контроль улетал куда-то в снег за окнами школы. Она не хотела признавать, что уже привыкает. Что ждёт его прикосновений. Что её тело отвечает ему раньше, чем разум успевает сказать «стоп». И каждый раз, когда она поднимала голову и видела, как он на неё смотрит — тихо, уверенно, с теплом, которое он никому больше не показывал — она понимала: Им давно невозможно играть. Они уже живут этим. И Лёша, черт его дери, знал это первым. Зал спортивной школы гудел эхом ударов по груше, запахом резины и магнезии. Лёша был погружен в тренировку: футболка прилипла к спине, дыхание ровное, взгляд сфокусирован — идеальный монолит спокойствия. Пока в дверях не появилась она. Полина. В короткой куртке, с хищным прищуром, с тем самым нарочито-лёгким шагом, будто шла не по спортзалу, а по подиуму. Феромоны — явные, тёплые, требовательные — ударили волной. Она знала, что делает. Знала, что раньше это работало. Лёша даже не обернулся. Только ударил по груше чуть сильнее — коротко, хлёстко, срезая пространство. — Ого, Волков… — её голос тянулся, как сладкий сироп. — До сих пор тренируешься? Не устал? Он бросил быстрый взгляд — холодный, отстранённый. — Нет. Полина подошла ближе. Слишком близко. Стена запаха, запах её феромонов — плотных, настойчивых — ударила почти в лицо. Лёша даже не дрогнул. — Я скучала по этому, — она провела пальцем по рукаву его футболки, будто по старой привычке. — По твоей концентрации… по тому, как ты смотришь, когда злой. Он перехватил её руку — быстро, жёстко, но без агрессии — и отодвинул. — Не трогай меня. Полина усмехнулась, но в уголках глаз мелькнула злость. — Ты серьёзен? После всего? — Я всегда серьёзен, — коротко ответил он. Она наклонилась к его уху, шепнула, будто прикасается дыханием: — Ты же знаешь, что мы идеально подходили друг другу. У нас была химия. Нам нравилось одно и то же… Лёша отступил на шаг — ровно настолько, чтобы разрушить её попытку приблизиться. — Это было, — сказал он тихо. — Но сейчас — нет. Полина моргнула, будто от пощёчины. — Из-за неё? — голос стал резким. — Нет. — Он встретил её взгляд. — Потому что ты — прошлое. И я — больше не там. Она сделала шаг вперёд, почти рывком: — Я могу быть сейчас. Я могу быть лучше неё. Я — твоя пара, Лёша. Ты сам это знаешь! — Не знаю, — он сказал спокойно, но в голосе было железо. — Потому что пара — это не только химия в сексе. Это выбор. И я выбрал не тебя. Полина замерла. Феромоны сорвались, стали ярче, агрессивнее — попытка продавить. Лёша стоял неподвижно, как камень. — Перестань, — тихо сказал он. — Это ни на что не влияет. На меня — точно нет. Её губы дрогнули. — Ты думаешь, она лучше? Она — ребёнок. Она даже не… Лёша шагнул ближе — впервые за весь разговор. Не агрессивно. Но так, что воздух вокруг стал плотнее. — Не смей говорить о ней, — тихо, ровно, с хрипотцой в голосе. — Не смей даже сравнивать. Полина побледнела. Тут она поняла. Он больше не её. Совсем. И никогда не был её. Глаза сверкнули злостью и болью. — Ты ещё пожалеешь, Волков, — выдохнула она. — Оба пожалеете. — Вряд ли, — он уже отвернулся, снова ударяя по груше. — Но можешь попробовать. Его голос был спокойным. А её — дрожал. Эта точка — рождение настоящей ненависти. На улице уже темнело, снег отражал свет фонарей — мягкий, густой, почти тихий. Настя шла рядом с Лёшей, придерживая шарф, а он — чуть впереди, чтобы закрывать её от ветра. Как всегда. Перед домом он остановился, неловко пошарил в кармане. — Эм… Держи, — протянул ей маленький пакетик. Настя моргнула. — Что это? Лёша почесал затылок, явно смущённый: — Шоколадка. И… ну… штука одна. Я увидел в интернет-магазине… и… ну… ты же музыкант, может, пригодится. Она аккуратно открыла пакет. Там — аккуратный чёрный зажим для скрипки, с маленькой золотистой мышкой сбоку. И шоколадка с мандариновым вкусом — её любимая. Настя тихо выдохнула. Глаза засветились. — Лёш… это очень мило. Он смущённо фыркнул: — Да ничего милого. Просто… полезная вещь. Пусть будет. Вдруг потеряешь свой, а это… запасной. — У меня не было запасного. — Вот теперь есть. Она улыбнулась шире — теплее, чем обычно. Смотрела на подарок, потом — на него. — Спасибо, — тихо сказала она. — Правда. Ты… внимательный. Иногда слишком. Лёша качнул плечом: — Нормально. Мы же… ну… — он замялся. — Партнёры по притворству. Она рассмеялась, но негромко: — Партнёры по притворству, да? Это теперь так называется? Он наконец осмелился посмотреть ей прямо в глаза. Секунда — и Насте стало жарко под воротником пальто. Его голос стал ниже, чуть хриплее: — Если хочешь… называй как хочешь. Мне… подходит любое название, если там есть ты. Она резко отвела взгляд. — Лёша… не говори так. — Как? — он шагнул ближе, почти касаясь её плечом. — Честно? — Слишком… — она сглотнула. — Слишком явно. Он медленно выдохнул, будто собираясь сказать что-то ещё — важное, решающее. Настя подняла на него глаза, как будто готовая услышать. Но в последний момент он отступил. Улыбнулся — мягко, но с какой-то грустью. — Ладно, мышь. Не буду давить. Сегодня. Она покраснела, сжала шоколадку. — Завтра… увидимся? — Увидимся, — он сказал это так уверенно, будто обещание. — Ты только… не морочь себе голову своими фанатами и прочими… ухажёрами. Настя фыркнула: — Это ты у меня отбирал валентинки! Он подошёл к ней ближе, наклонился: — И буду. Пока могу. Снова пауза. Щекочащая, теплая, опасная. Настя тихо сказала: — Доброй ночи, Лёша. Он улыбнулся — тем самым взглядом, от которого у неё всегда пересыхало во рту. — Спокойной ночи, мышь. Она вошла в дом, но ещё долго стояла за дверью, слушая, как удаляются его шаги. А он уходил медленно — будто не хотел терять тепло её запаха. Коридор гудел — звонок только что прозвенел, люди расходились по классам, но возле шкафчиков было пустынно. Настя стояла в углу, аккуратно протирая скрипку салфеткой. Леша сегодня был на мед.осмотре у своего отца. Телефон вибрировал. Любимый лучший друг ❤️: «Через час буду свободен. Не скучай.» Любимая мышка ❤️: «Кто скучает? Я занята.» Любимый лучший друг ❤️ : «Конечно, занята. Моя мышь – самостоятельная женщина.» Она закатила глаза, но пальцы тепло запульсировали. Она хотела ответить, но… — О, посмотрите-ка, — протянул знакомый, холодный голос. — А где же твой Волков, Романова? Настя замерла. Медленно подняла глаза. Полина. С губами, натянутыми в улыбку-хищницу. С двумя подружками за спиной, уже включающими камеры. — Нет его, да? Бросил? — Полина наклонила голову. — Или понял, что ты ему не нужна? Настя втянула воздух. — Не твоё дело. — Ой, — фальшиво протянула Полина. — Какая дерзкая. С тех пор, как спряталась под Лёшей — сразу выросла смелость? Она делает шаг ближе. — Знаешь, он просто играет. Он всегда так делает. Находит новую игрушку… пока не надоест. Настя сжала скрипку крепче. — Уходи. — Уйти? — Полина фыркнула. — Это школа. Я тут учусь. А вот ты… зря ходишь одна. Настя почувствовала — сейчас будет удар. Но всё равно подняла подбородок. — Хватит говорить о Лёше. Он не тв… — Замолчи! — взорвалась Полина. Она толкнула Настю в шкафчики — так резко, что та ударилась плечом и чуть не выронила футляр. Подружки засмеялись. Камеры приблизились. — Посмотрите на неё! — выкрикнула одна. — Думала, раз Волков рядом — всё можно? Настя поднялась, попыталась оттолкнуть Полину. — Отвали. Я не собираюсь… — Не собираешься? — Полина усмехнулась. — А я собираюсь. Быстрый удар снизу — скрипка вылетела из рук и ударилась о пол. Щелчок, треск. Сердце у Насти упало. — Н-нет… — прошептала она. — Папа… он… — Тихо! — Полина схватила её за ворот. — Еще слово — и я тебе руки выверну. Настя попыталась вырваться — но сил не хватило. Полина толкнула её снова, потом резко — кулак в лицо. Хруст. Кровь брызнула на белую кофту Насти. — Записывай! Записывай! — визжала подружка. — Это будет лучшая сторис года! Настя отшатнулась, дыхание сбилось, в глазах поплыло. Но она подняла руки — пыталась защититься. — Ты больная… — выдохнула она. — Оставь… меня… Полина ухмыльнулась, наклоняясь так близко, что Настя чувствовала её холодный запах. — Это тебе за то, что полезла туда, где не должна. Ты ему никто. Слышишь? НИКТО. И снова удар. По щеке. По плечу. Кто-то засмеялся. Из носа текла кровь. Скрипка лежала в стороне — расколота пополам. Настя всхлипнула — тихо, еле слышно. Это было хуже удара. — Хватит… пожалуйста… Полина оттолкнула её ещё раз. — Научись держаться подальше от чужих парней. И не строй из себя принцессу. Ты обычная девочка. С ничем. Настя упала на колени. Холодный линолеум, кровь капает, слёзы жгут. Она поднялась — еле. — Я… не просила его… защищать… — прошептала. Полина рассмеялась. — Вот поэтому он и бросит тебя. Развернулась и ушла, подружки следом, всё ещё снимая. Коридор остался пустой. Настя сделала шаг, потом ещё — шатаясь. Подняла сломанную скрипку. Провела пальцем по трещине — и снова заплакала. Пошла к выходу, держа футляр, который уже не мог защитить то, что внутри. Её плечи дрожали. Нос болел. Грудь жгло. А главное — внутри разрывалась мысль: Это из-за Лёши. Он сделал так, что все думают, что мы вместе. А теперь мне досталось. Снова. Она вышла на улицу — кровь и слёзы падали на снег. Пальцы дрожали так сильно, что она едва держала ручку футляра. — Почему… — сорвалось шёпотом. — Почему всё так… Она даже не заметила, как подошла к своему дому, пока знакомая фигура не шагнула из-под дерева. Лёша. Он увидел кровь. Его глаза мгновенно потемнели. Феромоны — как удар по воздуху. Настя остановилась. А потом… злость прорвала сквозь боль. Она закричала: — Это ИЗ-ЗА ТЕБЯ! Ты понимаешь?! Из-за тебя! Из-за того, что ты всем внушил, что мы пара! Твои девицы преследуют меня! ТВОИ! А я вообще… даже не… — она всхлипнула — …не целовалась ни с кем! Она швырнула в него футляр. Он ударился ему в грудь и упал в снег. Раскрывшись. Настя отвернулась и побежала в дом. Лёша стоял посреди двора, снег оседал на плечи, на ресницы — но он не чувствовал холода. Кровь Насти на её белой кофте. Её крик: «Это из-за тебя!» Это кружилось в голове, пока он поднимал футляр из сугроба. Замок был треснут, внутренняя подушка сбита, а скрипка — сломана пополам. Он пальцем провёл по линии разлома — и в груди что-то рвануло. Телефон в кармане пиликнул. Новый пост. Ссылка. Видео. Полина смеётся. Камера дрожит от смеха её подружек. Кадры дерганные, но видно всё: удары, толчок, кровь, падающая скрипка. И Настя — глазами полными унижения. Волков оцепенел. Вдох — будто лёд в лёгкие. Выдох — горячий, животный. Феромоны ударили в воздух так сильно, что рядом лежащая кошка на крыльце шарахнулась в сторону. Он медленно поднял голову, стиснул футляр так, что побелели пальцы. — Я её убью, — сорвалось хрипло. — Клянусь… Он ворвался в дом, хлопнув дверью так, что со стены упала ключница. Павел и Катя, сидевшие в гостиной, подскочили. — Лёша? Что случилось? Он бросил футляр на диван. Замок щёлкнул, крышка распахнулась, и в комнате повисла тишина, от которой пробежал холодок. Катя прикрыла рот рукой. Павел побледнел. — Сын… это что? Лёша не смог сразу ответить — челюсть сводило. Он закинул руку на затылок, прошёл пару шагов туда-сюда, будто отгоняя звериное желание рвануть куда-то сейчас же. — Это Полина, — выдавил он через зубы. — Она её ударила. Толкнула. Она… сломала ей инструмент. Он выдохнул. — И сняли всё на камеру. Катя вспыхнула, вскочила: — Она что сделала?! Павел тихо сказал: — Покажи. Лёша включил видео. Павел смотрел молча. До конца. Потом поднял глаза на сына. — Это не твоя вина. — МОЯ! — взорвался Лёша, ударив кулаком по столу так, что стакан подпрыгнул. — Я должен был догадаться, что она не отстанет! Надо было держать Настю рядом, надо было— — Ты не обязан драться со всеми её демонами, — спокойно перебил Павел. — Но сейчас ты можешь исправить то, что исправить возможно. Именно эта фраза — ровная, почти врачебная, — выбила Лёшу из бешенства. Он провёл рукой по лицу и глухо сказал: — Я куплю ей новую скрипку. Лучшую, какую найду. Катя шагнула ближе, осторожно тронула его плечо. — Алексей… это очень дорого. Очень. — Я возьму все свои деньги, — он уже повернулся к лестнице. — И… пап, дай взаймы. Я верну. Любой ценой. Павел поднялся. — Поехали. Катя ахнула: — Куда? В такой час?! — Магазины инструментов ещё работают. — Павел посмотрел на сына почти профессиональным взглядом хирурга, который собирается в операционную. — И я не позволю ему выбирать и действовать на эмоциях. Он взял куртку. — Иногда исправить можно только действием. Лёша встал рядом. Взгляд резкий, решительный. — Я сделаю это. Для неё. Павел тихо улыбнулся. Гордо, но сдержанно — как мужчина, который видит, что его сын стал взрослым. — Я знаю. И они вышли в снежную ночь — искать для Насти новую скрипку. Не взамен старой. А взамен сломанного сердца. Олег работал молча — а от этого становилось только страшнее. Комнату освещал тёплый свет настольной лампы, но в этой тишине он казался хирургически холодным. Марина держала ватный диск, подавая ему перекись и салфетки, а Олег медленно, предельно аккуратно обрабатывал Насте разбитый нос и ссадины. Она сидела на стуле, сутулившись, пряча взгляд в пол и тихо шмыгая носом. Сева стоял рядом, обнимая сестру за колено: — Натя больно? Боо-бо? Настя попыталась улыбнуться малышу, но губы дрожали. — Всё нормально, Севушка… правда. Но ребёнок качнул головой, по-своему серьёзно, и прижался к её ноге сильнее. Марина опустилась рядом, погладила сына по волосам и тихо прошептала: — Он переживает. Ты же у него как солнце. Сейчас отогреешь сестрёнку. Настя чуть вздрогнула — от боли и от этих слов. Олег выдохнул медленно, тяжело. Так, что лампа едва заметно дрогнула от его дыхания. Он взглянул на дочь — и в этом взгляде было слишком много всего: ярость, вина, страх, отчаяние от того, что он не успел, не был рядом, не защитил. — Настя, — его голос был неожиданно низким, сорванным. — Скажи мне хоть слово. Кто это сделал? Она сжала пальцы в кулак, губы побелели. — Пап, я… не хочу говорить. — Не хочешь? — Олег поднял голову. — Тебя избили прямо возле школы? Или в школе? Тебе сломали инструмент! Ты могла удариться виском, упасть… Ты понимаешь, насколько… Марина коснулась его плеча: — Олег… не дави. Он резко выдохнул, но заткнулся. Марина мягко повернула Настину голову к себе: — Солнышко, просто скажи: это были старшеклассники? Девочки? Опять те… из параллели, кто дразнили в начале года? Настя отрицательно качнула головой. Олег скрестил руки. Его спокойствие было обманчивым — под ним кипел вулкан. — Если кто-то посмел поднять на тебя руку… — он сжал челюсть, — я хочу знать имя. Остальное — возьму на себя. Настя замотала головой. — Не надо, папа… Я сама разберусь. Это прозвучало жалко: голос сорвался, дыхание сбилось, а по щеке снова скатилась слеза. Сева тут же тянулся к ней ладошкой, пытаясь вытереть. Олег закрыл глаза на секунду, будто борясь с собой. — Ты не обязана разбираться одна. Ты — ребёнок. Она вскинула голову — резко. — Я не ребёнок! И тут же вскрикнула от боли — повело нос. Марина поспешно приложила холод. Олег продолжал смотреть на дочь так, будто хотел разрыдаться или сломать кому-то рёбра — и сам не понимал, что из этого ближе. — Лёша бы меня защитил, — выдохнула вдруг Настя тихо, почти не слышно. — Если бы был… Олег замер. Марина не стала объяснять — она знала, что Олег и так в курсе: Лёша целый день был в больнице, они сами это видели. Олег опустил взгляд на руки, на кровь дочери у него на пальцах. Потом сказал глухо: — Я знаю, что он был не рядом. И я знаю, что он бы… — он сглотнул. — …отдал последнее, лишь бы ты не упала и не ударилась. Настя закрыла глаза, слёзы снова побежали. Сева забрался к ней на колени, ткнулся лбом в её грудь и заплакал вместе с ней — тонко, по-детски. Марина гладила обоих. Олег сел рядом на корточки, перевёл дыхание, взял дочь за руку — крепко, но бережно. — Скажи мне только одно, — его голос дрогнул. — Это точно не парень? Не тот… кто мог бы быть связан с Лёшей? Может ему так мстят? Настя тяжело вздохнула, губы дрогнули. — Нет, папа… — тихо, устало. — Это не парень. Олег медленно поднялся. — Тогда я найду этих «не парней». И разберусь. Настя сильнее прижала к себе Севу, но больше не спорила. Она знала — отец не успокоится. И внутри у неё холодело от того, что завтра мир станет только сложнее. Подъезд, где жила Полина, пах сыростью и чьими-то чужими духами. Лёша стоял у её двери, сжав кулаки так сильно, что пальцы побелели. Он не стучал — он ударил в дверь. Так, что звук прошёл по всему подъезду. Дверь дернулась — и открылась. На пороге стояла Полина. Накрашенная, холёная, но сейчас — бледная как простыня. Она замерла, увидев его глаза. Это были не глаза подростка. Не глаза того мальчика, что когда-то бегал за ней с цветами. Перед ней стоял взрослый, разъярённый альфа, у которого отняли самое ценное. И он был готов на всё, кроме одного — поднять руку на девушку. — Лёш… — её голос дрогнул. — Ты чего… Он шагнул внутрь, заставляя её пятиться до стенки. — Отец поговорит с твоими родителями внизу, мы очень удачно их встретили, — сказал он низким голосом, в котором звенел металл. — А я поговорю с тобой. Полина сглотнула. — Я не… я не хотела… это просто шутка была… — Шутка? — он сделал шаг ближе. — Сломанная скрипка? Кровь на её лице? Видео, которое сняли твои подружки? Он ткнул пальцем в её телефон на столе. — Шутка — это когда ты не можешь решить, какой фильтр повесить на сторис. То, что ты сделала — преступление. И если ты ещё хоть раз посмеешь подойти к Насте … — он склонился так близко, что она вжалась в стену, — тебя заберут в отделение до того, как ты успеешь сказать своим родителям «прости». Полина дёрнула подбородком: — Ты не посмеешь… Он медленно выпрямился. И прозвучали слова, от которых у неё по позвоночнику прошёл холод: — Я уже посмел. Я показал видео отцу. Он показал — директору вашей школы. И знаешь что она сказала? Что, возможно… пора поднимать вопрос об отчислении. Официально. Полина побледнела. — Я… я… Лёш… пожалуйста… я не думала… я была зла… — Ты всегда зла, — он отрезал холодно. — И всегда выбираешь слабее себя, чтобы ударить. Ты трусиха. И агрессор. Это не излечивается извинениями. Полина впервые отвела взгляд. — Ты ведь… ты ведь раньше защищал меня… Лёша усмехнулся — коротко, жестко. — Раньше я был идиотом. Раньше ты казалась человеком. Сейчас ты никто. И у тебя есть ровно один шанс остаться хоть кем-то: Ты забываешь Настю. На улице её не видишь. В школе — проходишь мимо. В интернете — удаляешь всё, что снимала. Полина всхлипнула, впервые по-настоящему испугавшись. — Хорошо… ладно… я… я всё удалю… Он посмотрел на неё последним пустым взглядом. — Это не просьба. Это приказ. Он повернулся, уже почти выходя из квартиры, но задержался на секунду. Не глядя, бросил через плечо: — И ещё. Ты больше никогда не называешь себя моей бывшей. Мы с тобой никогда не были парой. Я не позволю, чтобы хоть одно твоё слово касалось Насти. Щёлкнула дверь. И Полина впервые за много лет почувствовала, что рыдает не от злости — а от чистого, настоящего страха за себя. Внизу Павел мягко, но твёрдо объяснял родителям Полины юридические последствия. И впервые Лёша не был «сыном, который вляпался». Павел смотрел на него иначе — как на мужчину, который встал между опасностью и своей женщиной. Когда они вышли на улицу, Павел бросил: — Горд тобой, знаешь ли. Лёша молча кивнул. И впервые за долгие месяцы почувствовал себя взрослым. Готовым отвечать. Готовым защищать. Готовым стоять за Настю до конца. Олег открыл дверь так резко, будто ждал налоговую, а получил… Волкова. Лёша стоял на пороге, расправив плечи, будто держал удар урагана. Волосы влажные от снега, дыхание рваное — он явно шёл пешком, быстро. В руках — длинный футляр, новый, дорогой, блестящий. И выглядел он… взрослым. Не подростком. Не мальчишкой-соседом. А мужчиной, который пришёл отвечать. — Я виноват, — начал Лёша без приветствия. Голос низкий, ровный. — Полностью признаю свою вину. Я должен был догадаться, что с Настей может случиться такая ситуация. Должен был быть рядом. Я… решил вопрос. Она в безопасности. И… вот. Он чуть поднял футляр. Снег с его куртки упал на коврик. В коридоре запахло холодом и чем-то острым — гневом, тревогой, решимостью. Павел появился за спиной сына, как тень — спокойный, уверенный, но тоже злой по-своему. — Всё так, Олег, — сказал он. — Разобрались с родителями обидчицы. В школе тоже будет разговор. И скрипку выбрали хорошую. Очень. Остальное обсудим за чашечкой коньяка. Олег всмотрелся в Лёшу так, будто читал его рентгеном. Секунду — ни слова. Только хмурое, тяжёлое оценивающее молчание. Потом короткое: — Настя! Иди сюда. Сверху хлопнула дверь, послышались торопливые шаги — и Настя появилась на лестнице. И вид… Бил по сердцу сильнее, чем любые слова. Мокрые волосы, прилипшие к вискам. Майка, шорты — она только что купала Севу. Щёки розовые от пара, глаза — уставшие, красноватые. На носу пластырь. На щеке синяк. Руки пахнут шампунем и детским мылом, Сева прижат к боку и хихикает. Она увидела Лёшу. Сначала — вспышка злости. Потом боль. Потом растерянность. Потом… тёплая, внезапная надежда. И тут её взгляд упал на футляр. — Это что?.. — выдохнула она еле слышно. — Это… мне?.. Лёша только кивнул. И девочка, которая минуту назад была израненной, испуганной, злой — вдруг превратилась в его Настю, настоящую. Она бросилась вниз. Сева пискнул, Марина выглянула из кухни, Олег едва успел перехватить малыша — а Настя уже обвила руками Лёшу. Не аккуратно. Не нежно. А крепко, горячо, всей грудью, всем телом — так, будто он был единственным, кто держал её мир на месте. — Лёша… Господи, Лёша… Спасибо… Спасибо… Я… Ты… Ты не должен был… — она торопилась словами, будто боялась, что он исчезнет. Её пальцы вцепились в его куртку. Она была маленькая, тёплая, пахла мылом и чем-то домашним, цветочным, молочным, очень Настей. Он поднял руки. Почти обнял в ответ. Но в последний момент — просто аккуратно коснулся её плеч, чтобы она знала: он рядом. Что он держит. Что всё под контролем. Настя резко опомнилась. Отпрянула. Покраснела. Схватила футляр, прижала к груди, как спасательный круг. — Я… Я наверх. Посмотреть. Там… оно… И она почти убежала, взлетая по ступенькам так быстро, будто боялась, что не выдержит ещё секунды взгляда Лёши. У входа Олег стоял неподвижно. Сева в его руках радостно хлопал в ладоши. Марина едва заметно улыбалась. Павел делал вид, что ничего не знает — но глаза блестели. Олег наконец посмотрел на Лёшу прямо. Серьёзно. По-мужски. По-отцовски. — Заходи, — сказал он тихо, но твёрдо. — Нам надо поговорить. И… Спасибо, Алексей. Марина выглянула: — Лёшенька, раздевайся, проходи. У нас чай есть. И плов. И суп. И всё, что хочешь. Лёша шагнул внутрь. Сегодня он подарил ей скрипку. Но главное — сегодня он впервые вошёл в дом Романовых, как мужчина, который пришёл к своей девушке и его признали. Павел рассказывал спокойно, но в его голосе чувствовалась сталь — та, которой разрезают ложь, оправдания и чужую гордость. — Директор, мягко говоря, в шоке, — начал он, прислоняясь к столу. — Сначала родители Полины пытались изобразить трагедию: «нашу девочку спровоцировали». Потом я включил видео… — Павел усмехнулся зло. — И вдруг «наша девочка» превратилась в «мы готовы обсудить компенсацию». Олег только хмурился, каждое слово падая в его сознание тяжёлым грузом. Он мрачно нажал пальцем переносицу. — Они хоть поняли, — медленно произнёс он, — что я теперь хочу их вырвать из школы корнем? Павел пожал плечами. — Когда я сказал слово «полиция», они поняли абсолютно всё. За столом Лёша ел — по-настоящему ел, уткнувшись в тарелку, будто только так мог не сорваться снова на злость. На коленях у него сидел Сева, размахивая ложкой. Малыш кормил Лёшу, промахиваясь мимо рта. — Ам! Ам! Отклой свой лотик!— требовательно повторял он. Лёша терпеливо открывал рот, иногда перехватывая ложку, иногда возвращая её. При этом взгляд у него каждые три секунды убегал наверх — туда, где звучала скрипка. Тонкая, уверенная, тёплая — как сама Настя. На каждой взятой ноте он ловил себя на том, что улыбается. И в этот момент прозвенел звонок. Дверь открылась, и порог заполнили — родители Полины, бледные, как бумага… и сама Полина. Глаза красные, губы покусаны, но подбородок всё ещё упрямо вздёрнут. Олег резко выпрямился. — Проходите. Тон был равен морозу за окном. Полину буквально втолкнули вперёд. Её отец с трудом выдохнул: — Мы… мы очень извиняемся. Наша дочь… оступилась. Мы пришли… договориться. Мать протянула конверт, руки дрожали. Лёша встал. Отодвинул Севу и шагнул вперёд — и в этот момент Полина впервые отвела глаза. Олег позвал: — Настя! Скрипка наверху оборвалась. Через минуту она появилась — в шортах и майке, с влажным волосами, с пластырем на носу. Олег вдохнул резко — будто кто-то ударил его по груди. Марина мягко поднялась, чтобы встать рядом с дочерью. Настя остановилась возле Лёши. Он сразу подался ближе — не навязчиво, но так, что она могла опереться на него хоть всем весом. Настя и оперлась — едва заметно. Полина всхлипнула, глядя ей в лицо: — Я… я извиняюсь… правда… я не хотела… это всё нервы… я… Настя смотрела на неё без тени жалости. Полина опустила взгляд — впервые за долгое время в ней погасла вся спесь. Олег спросил тихо, но так, что по спине пробежал холод: — Дочь. Как мы поступим? Настя замерла. Сердце стучало где-то в горле — ей хотелось исчезнуть. И тут Лёша чуть наклонился, его голос был ровным, как лезвие: — Ты не обязана её прощать. Выбирай, как хочешь жить. Мировая — или заявление. Я за тебя всё равно всё сделаю. Настя вдохнула глубже и подняла подбородок. — Я… не хочу суда, — сказала она. — Хочу, чтобы её убрали из нашей школы. И чтобы это… — она дрогнула. — Больше никогда не повторилось. — Значит, мировая, — кивнул Олег. — Деньги — сюда. Девочку — в другую школу. Полинин отец сглотнул: — Мы… согласны. Полина всхлипнула громче, но не от раскаяния — от страха за своё будущее. Олег взял конверт. Холодно. — Хорошо. Уходите. Родители почти выбежали. Полина задержалась. Оглянулась. И, едва слышно, прошипела: — Ты ещё пожалеешь… В ту же секунду Лёша шагнул вперёд. Его взгляд был настолько ледяным, что даже воздух вокруг будто охладился. — Закрой рот. Если ты ещё раз подойдёшь к ней — я превращу твою жизнь в ад законным путём. Поняла? Полина попятилась — впервые испугавшись его по-настоящему — и исчезла за дверью. Дверь закрылась. Тишина повисла. Настя выдохнула — чуть дрожащим выдохом. Лёша повернулся к ней. Смотрел долго, внимательно, так, будто пытался удостовериться, что она цела. Едва коснулся её плеча. — Теперь, мышь… — его голос был тихим, но глубоким, — я никому тебя не отдам. Олег выдохнул так тяжело, будто держал этот выдох весь вечер. Марина забрала Севу на кухню напоить тёплым молоком, в гостиной облегчённо стихло. Мужчины переглянулись — Павел вопросительно поднял брови, Олег едва заметно кивнул: разговор нужен. Неотложный. И не при детях. — Настя, — Олег обернулся к дочери, голос стал спокойным, как у врача, который решает всё быстро и чётко. — Поднимись к себе. И Лёшу с собой возьми. Вам… лучше побыть наверху. Лёша хотел что-то возразить, но Олег махнул рукой, не терпя обсуждений: — Идите. У нас с Павлом серьёзный разговор. Настя кивнула, осторожно взглянув на отца — тот выглядел так, будто держался из последних сил, чтобы не сорваться. Лёша молча потянулся к ней, поддержал за плечо, и они поднялись по лестнице вместе. Когда дверь наверху закрылась, Олег потер переносицу, резко выдохнул и тихо сказал Павлу: — Нам надо решить, что делать дальше. В комнате Настя стояла на месте ещё пару секунд — будто всё происходящее было с кем-то другим, не с ней. Потом медленно повернулась к Лёше. Он стоял чуть в стороне, не двигаясь, будто не хотел спугнуть её хрупкое состояние. Глаза у него были мягкие, тревожные — совсем не те, какими он только что смотрел на Полину. Настя шагнула к нему. Ещё шаг. И вдруг — будто у неё внутри прорвалось — она бросилась ему на грудь. Схватила за футболку, уткнулась носом в его плечо. Слёзы хлынули мгновенно — горячие, сбивчивые, бессильные. Лёша даже не успел удивиться. Он просто поднял её на руки, как маленькую, прижал к себе крепко и начал покачивать, гладя по спине. Его голос был тихим, чуть хриплым от сдержанных эмоций: — Ну, ну… мышка моя… тихо… я здесь… всё, всё уже закончилось… Но Настя цеплялась за него сильнее, словно боялась, что если отпустит — снова упадёт. — Лёш… прости… прости меня… — она всхлипывала, слова путались. — Я… я наговорила тебе… гадостей… я была злой… мне так больно было… мне так страшно… Он прижал её крепче, касаясь щекой её волос. — Да тссс… тише… ты ни за что не должна извиняться. Ни за что. Слышишь? Тёплая ладонь гладит её спину. Пальцы осторожно убирают прядь с её лица. Она всхлипнула, прижимаясь носом к его шее. — Спасибо, что… скрипку… — она почти шептала, боясь снова расплакаться. — Я… я не заслуживаю такого… Лёша чуть отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. — Не смей так думать. Никогда. Ты заслуживаешь намного больше. Сказал — и снова притянул её к себе. Нежно. Так бережно, что у Насти внутри всё снова сжалось — но уже не от боли, а от мягкого, тёплого счастья. Через какое-то время она тихо вырвалась из его рук — всё ещё покрасневшая, с мокрыми ресницами. — Подожди здесь… хорошо?.. Она исчезла в шкафу, шурша пакетами. Вернулась — смущённая, губы поджаты, взгляд в пол. В руках — маленький пакетик. — Это… тебе. Лёша поднял брови: — Мне? Она кивнула и сунула пакет ему в руки, будто боялась передумать. Лёша развернул. И увидел… синие боксёрские бинты. Качественные, плотные — и с детским принтом машинок. Он моргнул. Настя торопливо заговорила: — Простите… то есть… не «простите», а прости … Я… у продавца спросила… какие нравятся тем, кто… ну… тренируется… и он сказал, что… что такие точно понравятся… что они крутые… и… и… Она запнулась, покраснев до корней волос. Лёша тихо рассмеялся — тёпло, искренне, растерянно. — Мышь… они идеальные. Он сел на край кровати, всё ещё держа бинты в руках. Затем посмотрел на Настю — прямой, тёплый взгляд. Протянул руку, схватил её за талию и притянул ближе — мягко, но уверенно. Настя ойкнула и автоматически упёрлась ладонями ему в плечи, но не отстранилась. Лёша посмотрел на неё снизу вверх — хитро, чуть дерзко. — Знаешь… — протянул он. — У тебя грудь стала больше. Настя застыла. На секунду. А потом схватила ближайшую подушку и со всей силы ударила его по плечу. — Волков! Ты… идиот! Второй удар. Третий. Лёша прикрылся руками, смеясь так, что едва дышал. — Ай! Всё, всё! Признаю вину! Грудь идеальная! Ой, стоп! Нет! Я хотел сказать… то есть… я не это… Ай! Мышь, прекрати, ты сильная, между прочим! Настя швырнула подушку ему в лицо. Он поймал её — и, всё ещё смеясь, посмотрел на неё так, будто весь мир в тот момент сузился только до неё. И Настя — даже с красным носом в пластыре, мокрыми глазами и полным сердцем противоречивых эмоций — почувствовала: в его объятиях ей безопасно. В его словах — тепло. А в его взгляде — что-то, что она ещё боялась назвать… Но уже чувствовала каждой клеткой. Настя вымоталась так, будто последние часы держались на одном адреналине. Подушка улетела на пол, слёзы подсохли, злость растворилась. Она просто выдохнула и сдалась гравитации — рухнула рядом с Лёшей на кровать. Секунда. И он тут же — будто ждал только этого — сгреб её в охапку. Тепло его груди, рука на её талии, дыхание у виска — всё случилось так естественно, что она даже не подумала сопротивляться. Он прижал её к себе, как будто боялся снова отпустить. Пахнуло его теплом. Спокойствием. Той самой мягкой, уютной смесью дыма и дождя, от которой у неё всегда расслаблялись пальцы. Настя замерла, вся напряглась — но не от страха. От близости. От того, что его ладонь обняла её полностью — уверенно, спокойно, будто так всегда и должно было быть. Он прижался щекой к её виску. И вдруг тихо, почти бессознательно, как будто не для неё — выдохнул ей в ухо: — Ты слишком красивая, мышь… Его голос был низким, горячим, каким-то хриплым — от злости, от переживаний, от желания защитить её от всего мира. Слова коснулись не только ушей — они будто прошли по позвоночнику, как ток. Настю будто накрыло волной тепла. Резко, слишком резко. Её сердце дернулось, ладони вспотели, дыхание сбилось. Она почувствовала… нечто. Как будто всё тело отозвалось сразу. Как будто каждая клетка вдруг вспомнила, что она — живая. Женская. Молодая. И что рядом — тот, кого она так долго боялась чувствовать. Она вздрогнула. Её живот неожиданно сжался, ноги стали как ватные, а в груди появилось странное тянущее ощущение — приятное и пугающее одновременно. Она попыталась отстраниться, но Лёша только плотнее обнял, словно успокаивая жестом, а не намерением удержать. — Лёша… — она прошептала, не узнавая собственный голос. Он чуть отстранился, посмотрел на неё тихо, внимательно. Глаза мягкие, тёплые, ни намёка на давление. Он даже не понял, что сказал вслух — или понял, но не боялся. — Всё хорошо? — его пальцы едва коснулись её щеки. Настя кивнула. Медленно. Хотя внутри всё было дико, непослушно, волнами. Она не понимала, что именно пугает больше: его слова… ее реакция… или то, как легко она позволила ему держать себя в объятиях. Она попыталась выровнять дыхание, но получилось плохо — всё ещё горячо дрожало где-то глубоко внутри. Лёша улыбнулся уголком губ — так мягко, будто обнимал её взглядом. И Настя поняла: опасно не то, что он её держит. Опасно — как ей хорошо в его руках. Павел позвал его снизу — громко, деловито, как всегда: — Алексей! Спустись на минуту, разговор есть! Лёша вздрогнул, будто током дернуло. Резко выдохнул, будто возвращая себе контроль. Он медленно разжал руки, выпуская Настю из объятий, провёл ладонями по лицу — закрывая глаза, сбивая горячее напряжение, пытаясь дышать ровно. Секунду стоял молча, тяжело, глубоко дыша. Плечи расправлялись, сердце возвращалось в грудь, но внутри всё ещё гудело. Настя лежала рядом, всё ещё теплая от его рук, щёки пылали. Он сделал шаг к двери… Но остановился. Вернулся. Наклонился к ней так близко, что её дыхание сбилось, а ресницы дрогнули. Коснулся губами её щеки — медленно, осторожно, почти нежнее, чем прикосновение воздуха. Она замерла, забыв, как дышать. И он тихо, шёпотом — с этой своей наглой, тёплой, чуть хриплой уверенностью — сказал: — И попа у тебя тоже стала круглее. Настя ахнула, глаза широко раскрылись, сердце в прыжке ушло куда-то к горлу. Алексей ухмыльнулся — быстро, виновато-озорной улыбкой, будто сам не верил, что сказал такой бред. И уже через секунду — почти бегом — выскочил из комнаты. Настя осталась сидеть на кровати, прижав ладони к пылающим щекам, ощущая там след его губ. И впервые за день… Она не могла понять, чего ей больше — смеха, ярости или желания провалиться сквозь землю. Марина что-то раскладывала в аптечке, когда дверь в её кабинет распахнулась почти с грохотом. — Мам… — Настя влетела внутрь, запыхавшаяся, растрёпанная, с бешеными глазами. — Мам, кажется… у меня… началась… это. Марина обернулась так резко, будто услышала пожарную тревогу. — Что — это? — Т-течка! — Настя почти пискнула и прижала руки к груди, будто пытаясь удержать внутри себя панику. — Мам, мне плохо, у меня… что-то… странное… внутри… и сердце… и кожа горячая, и… мне… мне страшно! Марина моргнула. Потом ещё раз. А потом мягко взяла дочь за локоть и посадила за стол. — Так. Спокойно дыши. Ничего у тебя не началось. Ты бы это почувствовала иначе. Настя судорожно выдохнула, но облегчения не наступило. — Но мне… мне было… — она накрыла лицо руками. — Мам, я не знаю, как это объяснить! Внутри всё… всё ахнуло! Как будто… не знаю… ток пробежал. И жар… и… мне стыдно об этом говорить… Марина приподняла бровь. Опытный маммолог, врач, женщина — она точно знала, откуда такие реакции. — Настя. — Ч-что? — Когда именно это началось? Настя порозовела так, что казалось, её можно поставить возле батареи и отапливать дом. — Когда… Лёша… — едва слышно прошептала она. — Он… ну… обнял меня… и стал… близко так… держать… и… и мне… Она зажмурилась, уткнувшись лбом в колени. Марина мягко кивнула — всё стало понятно. — Это не течка, котёнок. — Но тогда что?! Марина выдохнула и опустилась рядом, аккуратно проводя рукой по Настиным волосам. — Ты просто… возбудилась, — сказала она спокойным, ровным врачебным тоном. Настя застыла. Словно по ней ударила молния. — Я?! Н-НЕТ! НЕТ! ЭТО НЕ… Я НЕ… МАМ! — она закрыла лицо руками, покраснела до корней волос. — Мам, я не могла! Это Лёша! То есть… Нет! Не он! Вернее… Это не то! У меня просто… просто гормоны! Я устала! Я много играла! Это… ошибка организма! Марина чуть не рассмеялась — но только тепло, понимая. — Настя, это абсолютно нормально. Ты взрослая. И на такого мальчика, как Лёша, реагировать — не преступление. — Я НЕ РЕАГИРУЮ! — залепетала она, вскакивая. — Это… это он что-то сделал! Наверное, феромоны! Или… или он слишком близко дышал! Или… или у меня паническая атака! Точно! Это был стресс! Марина улыбнулась, вставая тоже. — Паническая атака не заставляет кожу гореть и ноги подкашиваться, милая. Настя снова села. Тихо. Как сдувшийся шарик. — Мам… — прошептала она, почти не слышно. — Но почему… почему это из-за него? — Потому что ты не равнодушна, — мягко ответила Марина, поправляя дочке волосы. — И потому что он не просто друг. Хоть ты и пытаешься себе это доказать. Настя долго молчала. Потом выдавила: — Но… я же не могу… так… от него… — Можешь, — уверенно сказала Марина. — Это естественно. — Я не хочу этого! — выпалила Настя, закрывая лицо руками. — Это стыдно. И глупо. И… и я не должна ничего чувствовать! Мы же просто… друзья. Марина улыбнулась с такой нежностью, что у Насти перехватило дыхание. — Иногда сердце перестаёт притворяться раньше, чем голова, — тихо прошептала она. — И это нормально. Настя сидела, глядя в пол, красная как рак, но внутри — дрожала не от страха. А от того, что впервые признала — хотя бы самой себе — что Алексей Волков может свести её с ума даже одним прикосновением.