Признание

Коридор гудел, как улей: кто-то бегал с учкбнтками, кто-то гремел шкафчиками, кто-то ругался из-за контрольной. Обычное школьное утро. И вот — дверь ударяется об стену, будто кто-то решил войти сразу с эффектом спецэффектов. На пороге — Илья. Высокий, уверенный, с фирменной ухмылкой, от которой девочки пищат, а парни бесятся. Волосы взъерошены, на плече болтается гитара, на куртке — нашивка их группы Grey Pulse. — Романо-о-ова! — протянул он так громко, что даже физик в дальнем конце коридора вздрогнул. — Поднимаем шум! Все слушаем новость века! Класс затих — как по команде. Все знали, что Илья учится на год старше, звезда школы, игрок, музыкант, тусовщик. И при этом тесно дружит с их «тихой» Настей, хотя никто никогда не понимал — почему. Илья широко раскинул руки, будто открывал концертный зал. — Сегодня вечером Grey Pulse в клубе «Пульс»! Бесплатный вход! И… — он выдержал драматическую паузу, скользнув взглядом по замерзшему классу, — главная вокалистка нашей группы— Настя Романова! ТАДАДАДАДА! Воздух буквально взорвался. — Чего? — Наша Настя? — Та Романова? Которая на скрипке играет? — Да ладно! — Вы же просто каверы на Ютубе… Кто-то снял на телефон, кто-то уже писал в чат школы. Настя застыла. Потом медленно встала. Покраснела почти до ушей. И метнулась к Илье, хватая его за рукав: — Ты… ты зачем это сказал?! Я просила не звать мой класс, Илья! Не афишировать! Не устраивать цирк! — Это не цирк. Это раскрутка, — ухмыльнулся он. — Ты офигенна. Пусть знают. — Сейчас офигеешь ты! — прошипела она и почти вытолкнула его в коридор. Илья фыркнул, но позволил себя выгнать, откинув голову назад — так, будто это всё для него шутка. И тут появился Лёша. Тихо. Но присутствие — как удар холодного воздуха. Он встал в дверном проёме, облокотившись на косяк, руки в карманах. Смотрел молча. Но так, что внутри коридора стало тихо, как перед грозой. Глаза — стальные, тяжёлые. Плечи чуть напряжены. Подходить ближе не надо — хватало одного взгляда. Илья сделал то, что умел лучше всего — проверить чужие нервы на прочность. Легко, будто между делом, он положил руку Насте на плечи. Пальцы опустились чуть ниже воротника — тепло, слишком тепло. Ближе, чем друг. Специально ближе. Настя вздрогнула, плечи дёрнулись, она тут же попыталась стряхнуть его руку: – Илья, убери. Немедленно. Он наклонился, коснулся дыханием её уха. – Да расслабься, Романовка. Теперь твой класс точно придёт. Ты же просила хайпа? Вот он. — Я не просила хайпа! Лёша сделает шаг вперёд. Один. Но коридор услышал его, как гром. Повернулись даже те, кто не знал, что происходит. Лёшин взгляд стал хищным — спокойным, но опасно суженным, как у волка, который увидел, что тронули его. Он сказал низко, тихо, но так, что у всех мурашки пошли: – Илья. Руку. Убери. Илья медленно повернулся, ухмылка на лице — спокойная, нарочито ленивая. Но глаза — внимательные. Он видел, что Лёша на грани. – Что, Волков? Жаркий сезон? Или… ревнуешь? – протянул он. Лёша не моргнул. – Последний раз говорю. Коридор выдохнул как один организм. Илья поднял руки, как будто сдавался: – Ладно-ладно. Вы ж у нас «пара». Не хочу, чтобы твоя девушка решила, что я посягаю на её супер-тиранического ухажёра. Он специально громко выделил слово «девушка». Настя вспыхнула, словно ей вместо крови налили кипятка. – Замолчите оба! – сорвалась она. – Вы ведёте себя как… как… идиоты! Причём дипломированные! Лёша впервые моргнул — словно на секунду отвлёкся от Ильи и увидел только её. Как у неё учащается дыхание. Как запах меняется, становясь тоньше. И как она смотрит — не на Илью. На него. Он тихо выдохнул, подавляя всплеск, который сам себе боялся признать. – Романова, – сказал он уже мягко, почти нежно, – пошли на урок. Илья хмыкнул: – Всё ещё уверен, что она слушается? Смешно. Лёша повернул к нему голову, прищурился: – Это не уверенность. Это факт. Настя вспыхнула так резко, что даже Илья отступил на шаг. – Всё! Хватит спектаклей! – её голос сорвался. – Илья, иди на свой урок. Сейчас же. Не смей больше устраивать мне сюрпризы! Он приподнял руки в жесте капитуляции, но ухмылка осталась. – До обеда, Романовка, – протянул он ледяным бархатом. – Ты всё равно будешь звездой. Настя сверкнула глазами: – Иди! Илья, к удовольствию всего коридора, ретировался, поняв, что ещё секунда — и Лёша действительно сорвётся. Как только его шаги стихли, Настя резко схватила Лёшу за руку. Не за рукав. За запястье. Тёплой, горячей ладонью. И потащила к двери класса. Все вокруг взвыли от восторга, будто смотрели любимый сериал в прямом эфире. За спиной слышалось шептание: «Она его ведёт! Она правда его ведёт!» «У них точно что-то!» Дверь закрылась, они сели за свою парту, и только тогда Настя обернулась к Лёше — глаза злые, щёки красные. Она прошипела, едва не ткнув его в грудь пальцем: – Ты вообще в своём уме? Ты напустил столько феромонов, что полкоридора сидело красные как варёные раки! Я сама чуть не… она замялась, осеклась – …это было ужасно! Перестань так делать! Лёша смотрел на неё молча. Глаза прищурены. Губы чуть дрогнули. Запястье всё ещё в её руке — он даже не пытался отстраниться. – Я что? – медленно спросил он. – Просто стоял. Настя вспыхнула ещё сильнее. – Ты не «просто стоял»! Ты… пах! Сильно! И это… это нехорошо! Он наклонился чуть ближе, голос стал ниже: – На тебя подействовало? – Н-нет! – она дернулась, отпуская его запястье как обожжённая. – Я просто… заметила! Это отвлекает! И раздражает! Он усмехнулся краем губ — уверен, опасно красиво. – Хорошо, Мышь. Буду стараться. Но глаза сказали другое: Он это сделал специально. Из-за Ильи. Из-за ревности. И она это почувствовала кожей. Настя на секунду потерялась, будто припоминая его запах — горячий, тяжёлый, слишком родной. Она быстро отвернулась: – Всё, отстань. И никаких запахов. И никаких игр. Мы притворяемся — вот и притворяйся нормально. Лёша залез в рюкзак — тихо, но с едва заметной ухмылкой. – Как скажешь. Я же послушный. Настя едва не упала на парту — настолько сильно у неё дрогнуло дыхание. Последний урок тянулся вязко, как мёд. Класс смотрел фильм, свет был приглушён, и учитель периодически ходил вдоль рядов, словно патрульный. Настя пыталась записывать какие-то заметки, но мысли путались. Сердце до сих пор дергало от утренней сцены с Ильёй и Лёшей… и от того, как много феромонов Лёша выплеснул в коридоре. Она старалась не смотреть на него. Не дышать глубоко. Не думать о том, как он пахнет. Бесполезно. И именно в этот момент Лёша тихо, почти лениво, положил свою ладонь на её руку под партой. Просто — взял. Как будто так и надо. Настя вздрогнула, но резко отдёрнуть руку не могла: учитель как раз стоял в метре, наблюдая за экраном. Она тихо прошептала: – Убери… Лёша чуть повернул голову, не отводя взгляд от фильма. Голос тихий, низкий, почти вибрирующий: – Нет. Он переплёл пальцы с её пальцами. Сделал это медленно, намеренно. Настя замерла. Каждый нерв в теле натянулся, как струна. Щеки вспыхнули. Запястье пульсировало под его пальцами. И именно там, в этом пульсе, Лёша начал медленно, едва заметно, проводить подушечкой большого пальца. Круг. Ещё один. Тихий, почти ласковый. Настя выдохнула резко, будто её ударили током. Тепло вспыхнуло у неё под кожей, и она почувствовала то самое — то, что мама объясняла ей шёпотом. Чёртово возбуждение. Настя тихо зажмурилась, борясь с собой: Только не это… не сейчас… Но Лёша почувствовал её. Конечно почувствовал. И в ту же секунду, почти незаметно, он окутал их обоих своим запахом — теплым, спокойным, приглушающим. Феромоны смягчились, стали плотным, мягким куполом, под которым чужой запах Насти исчезал. Он делал это идеально. Умело. Чтобы ни один альфа в классе не почувствовал её реакцию. Настя едва слышным шёпотом произнесла: – Зачем ты… делаешь так? Лёша чуть приподнял уголок губ, всё ещё глядя на экран: – Чтобы ты не волновалась. – Я волнуюсь именно из-за тебя, – выдохнула она, дрогнув. Он наклонился ближе, так, что его дыхание коснулось её уха: – Знаю. На секунду её сердце остановилось. Учитель прошёл мимо. Лёша убрал руку так же тихо, как взял. И Настя осталась сидеть, пытаясь вернуть себе дыхание и остатки самообладания. Но в голове всё ещё звенело только одно: Знаю. У выхода школы толпа сгущалась, как поток после дождя. И среди неё — Илья, прислонённый к блестящему боку микроавтобуса, словно к сцене, которую носил с собой. Дверца была открыта. Изнутри доносился смех и энергичные голоса. Лера высунула руку, помахала Насте: — Настёён! Быстрее, замёрзли уже, давай с нами! Денис отбил ритм по колену, крича: — Романовааа! Мы опоздаем на настройку аппаратуры! Саша добавил, распахивая двери шире: — Илья сказал, что ты обязана быть! Ты сегодня звезда! Илья улыбнулся той своей ленивой, спокойной улыбкой, которой обычно обезоруживал учителей и сводил с ума половину школы. Его глаза мягко скользнули по Насте: — Пошли. Нам пора. Она почувствовала, как в груди что-то ёкнуло — от предвкушения сцены, от тревоги… и от того, что знала: Лёша стоит позади. И стоит так, что весь мир кажется будто повернулся в его сторону. Настя сделала вдох, выпрямила спину и пошла к машине, даже не оглядываясь. Она не могла. Просто не могла встретиться с ним глазами. После того, что произошло на уроке… после его руки под партой… после того, что её тело выдало её раньше, чем разум. Этот парень рушил её самообладание быстрее, чем любой аккорд. Илья поддержал её за локоть, помогая забраться внутрь. Настя нырнула в тёплый салон, дверь захлопнулась — и шум улицы отрезало. Машина тронулась. Она открыла окно на секунду — нужный ветер в лицо, чтобы успокоиться. И увидела его. Лёша стоял ровно там, где был. Не пошёл, не позвал, не прижал к себе — просто смотрел, провожая взглядом уезжающую машину. Его челюсть была сжата, руки в карманах, плечи напряжены. Не злость. Не ярость. Пустота. Та, которую омеги чувствуют кожей, если долго были рядом с альфой, а потом резко — далеко. Она ударила в Настю, как холодный воздух. Машина свернула за угол. Его не стало. Настя откинулась на сиденье, закрыла глаза и сделала вид, что слушает болтовню друзей. Но внутри… там всё горело. Она уже доставала телефон, чтобы ответить на Лёшины сообщения — и снова убирала. Ещё не время. Она не понимала, что чувствует. Она боялась сказать лишнее. Боялась сказать правду. А Лёша… Он стоял под лучами весеннего солнца ещё пару минут — не шевелясь, будто надеялся, что машина вдруг вернётся. Запах Насти исчезал из воздуха, растворялся в воздухе. И на его месте росло раздражение. Тягучее, горячее, неприятное. Феромоны сами собой дрогнули — коротким импульсом, похожим на рычание. Он сжал кулаки. Внутри была только мысль: Хочу её рядом. Сейчас. Денис, крутя руль одной рукой, вдруг приподнял бровь и фыркнул: — Романовка… Ты сегодня пахнешь по-другому. Настя вздрогнула так резко, что Лера чуть не прыснула от смеха. — Ч-что? В каком смысле по-другому? Нормально я пахну! Обычно! Я просто… — она замахала руками, — это всё Лёша! Он… он вёл себя как дурак! Вот! Лера с Сашей переглянулись, как сыщики, которые нашли новую улику. Лера придвинулась ближе: — По-другому… это как? Тёплее? Слаще? Или типа… знаешь… Саша хмыкнул: — Как будто вы что-то делали. Настя уткнулась лицом в шарф: — Мы ничего не делали!!! — Ага, — протянула Лера, — значит, почти делали. — Мы НИЧЕГО! — Настя пнула её коленом. — Он просто… он… это он виноват! — Конечно он, — поддакнул Саша. — Бедная ты наша, жертва альфы. — Я не жертва! — Настя вспыхнула. — И он вообще… мы просто друзья! Лера подалась вперёд: — А целовались? — Н-нет! — Но хотела? — тут же вставил Саша. Настя закашлялась так, будто подавилась воздухом: — Не-ет! Не хотела! И хватит уже, пожалуйста! Лера и Саша переглянулись, синхронно улыбаясь: — Значит, хотела. — НЕ ХОТЕЛА! Денис, не отрываясь от дороги, фыркнул: — Да ладно, Романова. Ты вчера пахла как Настя. Сегодня — как Настя, которую очень откровенно трогал альфа. Настя спряталась в воротник пальто, готовая провалиться под сиденье. Тем временем Илья, сидящий рядом с Денисом, был полностью поглощён телефоном. Пальцы мелькали по экрану, он рассылал локацию клуба всем, кого знал. — Люди должны прийти, — пробормотал он себе под нос. — Романовка должна выступать при зале, полном народу. Он даже не посмотрел назад — но уголок его губ заметно дрогнул, будто он слушал каждый Настин всхлип и каждое слово друзей. Настя же, красная, как февральское яблоко, опустила голову и прошептала: — Вы противные. Все. Лера обняла её за плечи: — Мы просто любим тебя. И хотим знать, когда у вас с Волковым первое свидание. Настя закрыла лицо ладонями: — Никогда… Но даже ей самой эта ложь звучала слишком мягко. Денис выруливал на главную улицу, а в салоне становилось всё веселее — всем, кроме Насти. Лера повернулась к ней почти вплотную: — Ну давай, признавайся. Что он делал? Ты сегодня такая… мм… хрупко-воспарённая. Саша поддакнул, закинув одну ногу на другую: — Не скромничай, Романова. Мы же всё равно узнаем. Волков что, за волосы тебя притянул? В стену вжал? Или, может… — Н-ничего он не делал! — Настя закрыла лицо шарфом. — Абсолютно ничего! — Н-ничего? — Лера протянула слово с такой издёвкой, что Настин ухо дёрнулось. — Тогда почему ты краснеешь как на осмотре у гинеколога? — Я не…! Это вы всё выдумали!.. — Настя завозилась в сиденье. — Он просто… просто… — Так, — Саша хлопнул ладонью по подлокотнику, — говори. Настя выдохнула, как человек, которого ведут на казнь: — Он… взял меня за руку. Салон хором замолк на одну секунду. Потом Лера тихо прыснула. Потом громко. Потом согнулась пополам. Саша почти выронил телефон. — Подожди… — он вытирал слёзы. — Ты хочешь сказать… что от этого… — НЕТ! — Настя подпрыгнула на месте. — Ничего такого не было! — Он просто гладил пальцем твою ладошку? — уточнил Денис, не оборачиваясь, но голос у него был предательски весёлый. Настя закрыла рот рукой: — Просто… да… по запястью… немного… Лера уже умирала от смеха. — Боже мой… Волков даже толком ничего не сделал, а ты уже как перепревшая клубничка! — ЛЕРА! Саша хлопнул ладонью по колену: — Я думал, чтобы омега так реагировала, нужен хотя бы… не знаю… поцелуй! А тут — запястье! ЗАПЯСТЬЕ, КАРЛ! Настя взорвалась: — Я НЕ РЕАГИРОВАЛА! ВООБЩЕ! И НИЧЕГО НЕ БЫЛО! И ВООБЩЕ ЗАКРОЙТЕСЬ ВСЕ! Но её голос дрожал. И краснела она так, что даже Илья — не отрывая глаз от телефона — едва заметно улыбнулся уголком губ. Лера хлопнула Настю по плечу: — Золотце, если ты так заводишься от пальца по запястью… я даже не представляю, что будет, когда он тебя поцелует. Настя закрыла лицо ладонями и прошипела: — Я вас всех ненавижу. Клуб гудел, как живой организм — пульсировал светом, дымом и голосами. Неоном резало глаза, музыка вибрировала под ногами, толпа ходила волнами — молодёжь, старшеклассники, студенты, даже какие-то взрослые, пришедшие «посмотреть на перспективную группу из района». Лёша вошёл — и весь мир сузился до одного звука. Настин голос. Не мягкий, школьный, не тихий. А чистый, высокий, сильный — такой, от которого у него по коже побежали мурашки. Он пробрался ближе, к сцене, прячась в толпе. И увидел её. Настя стояла в свете прожекторов — будто не она, а её взрослая, уверенная версия: короткая чёрная юбка, глубокий синий топ с блестящими вставками, волосы в высоком хвосте, лицо слегка подсвечено глиттером, сценическая скрипка на ремне сбоку, на шее тонкая цепочка, дрожащая в такт музыке. Она дышала сценой. Она жила там. Её феромоны — едва уловимые, воздушные, творческие — тянулись по залу тонкой нитью. Большинство даже не понимало, почему их тянет ближе, почему сердце ускоряется — но Лёша знал. Он чувствовал её эмоции, как электричество. Радость. Азарт. Свободу. И ещё… слабый оттенок борьбы — будто внутри неё что-то всё ещё пыталось держаться в рамках. Он стоял, слушал, не моргая. — Это что, Романова? — пробормотал кто-то рядом. — Охренеть… — У неё же голос как… как у взрослой! — Она реально тянет такую сложную партию?! — Я видел их в тиктоке! Это «Grey Pulse»! — Да ладно! Это ОНИ?! Лёша медленно оглядел толпу. Здесь были не только ученики школы. Не только её музыкалка. Были ребята с других районов, студенты, те, кто шёл по хэштегам группы. «Grey Pulse» не были уже просто гаражной группой — они становились чем-то большим, настоящим. Он это увидел. И в груди что-то потеплело. Горячее, тяжёлое чувство — гордость. Но вместе с ней поднималась ревность, как волна. Каждый взгляд на Настю вызывал желание схватить её, увести, спрятать. Когда кто-то свистнул восхищённо, Лёша сжал кулаки. Но всё равно улыбнулся. Ей нравится сцена. Она рождена для этого. А он… он рождён стоять под сценой, охраняя её от всего мира. Музыка стихла, и Настя отступила к микрофону — на ней играли огни, волосы искрились, глаза сияли. Она рассмеялась — свободно, звонко, очень не по-школьному. Толпа ревела. Свет мигал. Кто-то тянулся к ней с цветами. И Лёша понял: он никогда ещё не видел её такой красивой. Настя — его Настя — была звездой. Его сердце билось в такт её голосу. И именно здесь, в клубе, под этим шумом и неоном, он понял, как сильно он ее любит. Свет на сцене погас не плавно — а резко, словно кто-то рубанул по выключателю мечом. Зал ахнул, потом взорвался хлопками, свистами, восторженными криками. Настю почти схватили за локти — Лера тянула её к кулисам, Саша уже собирал провода. Она едва успела поклониться, сердце билось, как барабан, щеки горели, вены звенели адреналином. И вдруг — она посмотрела в зал. И увидела его. Лёша стоял так, будто это он только что вышел на ринг: плечи напряжены, челюсть сведена, взгляд — прямой, прожигающий. Неоновый свет скользил по его лицу, отмечая скулы, блеск глаз, дрожащие вдыхи — он не скрывал своих эмоций. Даже не пытался. Их взгляды встретились — и мир вокруг хрустнул. Музыка стихла. Толпа расплылась. Огни перестали моргать. Только Настя и Лёша — двое, у которых под ногами будто исчез пол, а между ними натянулась тонкая, звонкая жила. У Насти перехватило дыхание. Свет прожектора, падая сбоку, подсвечивал её — волосы слегка растрёпаны, губы приоткрыты, глаза влажные от сцены, щеки пылают. Она выглядела не просто красивой — живой. Ослепительно живой. Лёша смотрел на неё так, будто видел впервые. Смесь: гордости, восхищения, ревности… и ещё чего-то такого, от чего у Насть по позвоночнику пробежали мурашки. Его феромоны — плотные, горячие, резанули по воздуху, будто волна тепла. В клубе и так было душно, но от этого стало невозможно дышать. Настя вскинулась внутренне — он так часто глушил запахи… Но сейчас — нет. Сейчас он позволил им вырваться. Лера снова дёрнула: — Настя, живее! Но Настя стояла, будто приклеенная к полу. Она не отводила глаз. Лёша сделал едва заметное движение — наклонил голову, чуть приподнял подбородок, будто говорил одним взглядом: Я здесь. Я видел. Ты была невероятной. Губы Насти дрогнули — почти улыбка. Почти рывок к нему. Почти признание. Илья влетел к ней со стороны, обнимая за плечи и утягивая за сцену: — Романовка, потом позаигрываешь со своим псом! Пошли-пошли-пошли! Его рука легла ей на талию — и реакция Лёши была мгновенной. Глаза потемнели. Плечи напряглись. Воздух вокруг него на секунду стал ядовито-горячим. Настю втолкнули за кулисы, она оглянулась в последний момент — быстрый, тёплый, почти растерянный взгляд. Лёша поймал его. И даже когда её силуэт исчез за занавесом, он всё ещё смотрел в ту точку. Словно видел перед собой не просто девушку. А что-то, без чего ему уже невозможно было дышать. Лёша вышел в коридор, когда экран мигнул именем «дядя Олег». Он сразу почувствовал — разговор будет тяжёлым. Он ответил. Голос Олега был напряжённый, низкий, почти рычащий: — Лёша. Где моя дочь? Лёша стоял у стены, за которой грохотала бас-гитара, и говорил чётко: — Я в клубе. Настя выступала. Сейчас найду её. — Она обещала мне написать, — Олег выдохнул так, будто держал себя за горло. — Телефон выключен. Я звонил Марине — она тоже не знает и не может дозвониться. Короткая пауза. — Лёша… мне нужна она на связи. Понял? Лёша кивнул, хоть Олег и не видел. — Понял. Я приведу её домой. Тишина. А потом — короткое, тяжёлое: — Спасибо. Я доверяю тебе. Не похвала. Не просьба. Официальное назначение союзником. Лёша убрал телефон и пошёл к гримёркам — уже не подросток, а человек, которому поручили самое важное. Гримёрка была маленькой, тёплой, пахла дешёвым лаком и мандаринами. Настя сидела на столе, смеясь с Лерой и Сашей. Илья в углу целовал рыжую модель, руки на талии, взгляд самодовольный. Денис самоотверженно паковал аппаратуру. Лёша вошёл, и комната словно сменила температуру. Лера первая заметила: — Опа. Волков пришёл. Настя подняла глаза. Улыбка исчезла. Она нахмурилась, как будто он напомнил о чём-то важном — и неприятном. Лёша протянул ей телефон: — Это отец. Настя вздохнула — и всё внутри неё сжалось. — Папа?.. Да, просто я… выступала… Да, знаю… Забыла написать… Пап, ну не начинай… Она вскочила со стола, отвернулась к стене. — Да, я с Лёшей. Да, он рядом… Настя поморщилась. — Хорошо. Еду. Она дрожащими пальцами протянула ему телефон: — Он хочет с тобой поговорить. Лёша взял трубку. — Да, Олег Сергеевич. — Лёша, — голос стальной, но спокойнее. — Я понимаю, что концерт. Но приведи её домой. — Конечно. — И проследи, чтобы она не… перенапряглась. Анализы последние у нее не очень благоприятные для прогулок. Лёша сказал коротко: — Я рядом. Довезу в целости. Олег выдохнул — нервно, но с облегчением: — Хорошо. Спасибо. Мы дома. Ждём. Лёша отключил телефон и поднял глаза. Настя уже застёгивала куртку, вид упрямый, как будто её поставили в наказание в угол. Лера обняла её: — Позвони завтра. Ты была бомба. Саша щёлкнул ей по носу: — Гордимся тобой, мелкая. Илья, не отрываясь от своей рыжей, лениво крикнул: — Романовка, ты — огонь. Завтра репа. Настя махнула рукой — устало, без интереса. Лёша подошёл ближе, коснулся её локтя — мягко, но уверенно: — Пошли? Они пробирались сквозь клуб, как через кипящее море — музыка била по нервам, вспышки телефонов мелькали, кто-то кричал Насте «ты крутая!», кто-то пытался потрогать её за руку. Лёша держал её за локоть — уверенно, почти по-хозяйски — будто малейшее прикосновение чужого к ней могло его взбесить. У дверей толпа расступилась — эффектно, как будто они вышли на сцену во второй раз. И в этот момент кто-то выкрикнул: — Настя! Волков — это твой парень? Она вспыхнула так резко, что даже свет прожекторов блек — возмущённо, горячо: — Нет! Лёша же, не моргнув, ровно и твёрдо сказал: — Да. Лёша сказал это низко, с тем самым тихим вибрирующим «моё», которое чувствуют только альфы и омеги. И воздух будто дрогнул — волной, легчайшим эхом. Толпа взорвалась свистом и «ооо!». Какие-то девчонки прыснули, кто-то захлопал, кто-то моментально начал снимать. Настю прошибло жаром — не потому что феромоны, нет. Потому что Лёша сказал это так, будто на секунду забыл, что они играют. Она резко зашипела: — Волков! Ты что несёшь?! — Мышь… — он не смутился ни на грамм. Наоборот, наклонился ближе и натянул ей на голову шапку, которую достал из кармана. Пальцы коснулись её уха — мягко, тепло, слишком близко. — Не ломай легенду. Его шёпот лёг ей на шею, как горячее дыхание зверя. У Насти подкосились колени. Сердце шарахнулось куда-то в пятки. Она сумела только выдать: — Это не… это… ты вообще… — Паникуешь, — сказал он так мягко, что захотелось ударить. — Успокойся. Это всего лишь роль. — ТЫ САМ СЕБЯ СЛЫШИШЬ?! — Настя попыталась вырвать руку, но он удержал — вовсе не силой, а той спокойной, уверенной хваткой, от которой по позвоночнику пробегал ток. — Мышь… — он сделал шаг ближе, и теперь она упёрлась спиной в холодную стену клуба. Она открыла рот, чтоб наорать — и замерла. Потому что в его глазах не было смеха. Там было что-то, что заставило её почти забыть, как дышать. — Ты… ты ненормальный, — выдохнула она наконец. Он чуть наклонился, коснувшись лбом её лба — на секунду, едва, как касание искры. — Нет, Настя. Я просто рядом. В этот миг ей показалось, что вокруг стало тихо. Что клуб исчез. Что снег не падает, а висит в воздухе. И что единственное, что существует — его голос, его запах, его рука, удерживающая её. Она судорожно сглотнула, отталкивая его ладонь от своей талии: — П-пошли уже… пока ты не наговорил ещё большего. Он улыбнулся уголком губ — опасно спокойным, очень «волковским»: — Пошли, Мышь. И она поняла, что уходит не потому, что он держит. А потому что ей слишком сильно хотелось идти рядом. Он молчал какое-то время. А потом просто подхватил её на руки — так легко, будто весила она меньше гитары Ильи — и пошёл по хрустящему тающему снегу. Холодный воздух обжигал щёки. А вокруг — только его тепло. Его дыхание, его грудь, ровная и сильная под её ладонью. Его запах — знакомый, тёплый, уверенный — стелился вокруг плотным коконом. И тело Насти дёрнулось, как от электричества. Сердце бешено забилось. Грудь сжало сладко, стыдно. Дыхание сбилось — короткими, рваными глотками. Она знала, что это не течка. Не феромоны. Это он. Его руки. Его шаги. Его близость. И это пугало её сильнее, чем всё в жизни. Лёша прошёл ещё несколько метров, прежде чем тихо, почти не дыша, сказал: — Ты мне нравишься. Она дернулась у него на руках. — Не как друг, — добавил он. Голос-низкий, серьёзный, без тени шутки. — Как девушка. Нормально. По-честному. Без игр. Настя вспыхнула, как от горящего угля. Паника обожгла изнутри. — Я… я не… — она сглотнула, на щеках огонь. — Я не собираюсь с тобой спать! Понял?! Не собираюсь! Её голос сорвался. — И вообще! Иди к своей Полине! Он остановился. Резко. Холодный пар вырвался из его рта. — Полина? — он даже усмехнулся, но злость поднималась в нём быстрой волной. — Ты правда думаешь, что я после всего этого… Он наклонился ближе, глядя ей прямо в глаза: — …хоть раз хотел её? Настя отвернулась, боясь утонуть в этом взгляде. — Мне всё равно, — пробормотала она. — Ты… ты… ты такой же, как и все! Это было ложью. Она знала. Он знал. Лёша взял её за подбородок — аккуратно, но чтобы она посмотрела на него. — Настя. Я сейчас не про постель. Голос — хриплый от сдерживаемых эмоций. — Я про отношения. Ты слышишь меня? Она моргнула, дыхание сбилось… Но страх оказался сильнее. — Не ври, — прошептала она. — Ты… ты всё равно бросишь. Он закрыл глаза на секунду, будто от боли. — Да что ты несёшь… — выдохнул он, почти с отчаянием. Открыл глаза — и они были горячими, обиженными, настоящими: — Ты мне нужна. Ты. Не кто-то. Не «девка». Не Полина. Он крепче прижал её к себе. — Ты. Это было слишком. Слишком честно. Слишком близко. Слишком реально. Настя испугалась своего ответа — того, что уже рвалось наружу. — Поставь меня! — выкрикнула она, почти срываясь. — Поставь, Лёша! И он послушал. Поставил её на снег, но не отпустил её руку. Она стояла, дрожала — не от холода. От него. От себя. От того, что хотела… хотела того, что сказала бы трезво, никогда в жизни не захочет. Он смотрел на неё так, будто весь мир исчезал — кроме неё. И это было страшнее любых феромонов. Она дёрнулась так резко, будто он обжёг её ладонь. Рванула руку, но Лёша держал крепко — не больно, не грубо, а так, будто боялся, что она исчезнет. — Отпусти… — выдохнула Настя, но голос предательски сорвался. — Не отпущу, — спокойно сказал он. И снова сунул её руку себе в карман куртки — так, будто это было самое естественное на свете. Его пальцы нашли её запястье, лёгко провели по коже — снова и снова, медленно, почти ласково. Настя чувствовала только это прикосновение. Каждый шаг отзывался внизу живота тёплой, опасной волной. Сердце билось так громко, что казалось — слышит весь район. Она не могла ничего сказать. Не могла вырваться. Не могла… дышать нормально. Он тоже молчал. Но от его молчания становилось только хуже — слишком много в нём было скрытой ярости, желания, обиды и чего-то ещё, от чего у Насти тряслись колени. Они дошли до её дома. Снег тихо падал, фонарь над входом отбрасывал мягкий золотой свет. И вдруг Лёша наклонился. Не резким движением. Инстинктивно. Как будто не мог иначе. Просто хотел прикоснуться к её губам — на секунду, на вдох. Настя отшатнулась так, будто по ней прошёл ток. И прежде чем он успел понять — раздался звонкий шлепок. Пощёчина. Громкая, резкая, горячая. — Так со своими девушками целуйся, Волков! — вырвалось у неё. Он замер. Глаза расширились. Сердце, кажется, тоже. А она — уже бежала. Почти спотыкаясь. — Настя, подожди! — крикнул он. Но она не оглянулась. Она влетела в дом вихрем. Марина вышла из кухни: — Настя? Что случил… Но Настя уже неслась вверх по лестнице. — Всё нормально! — выкрикнула она неожиданно высоким голосом. — Я… устала! Марина только моргнула — и Настя исчезла в комнате. Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул. И только тогда её прорвало. Она бросилась на кровать, вжимаясь лицом в подушку. Слёзы хлынули горячие, беспорядочные, бессмысленные. От страха того, что она чувствует. От злости на себя. От его слов. От его рук. От этого почти-поцелуя. От того, что она в этот момент тоже хотела — и это ужасно. Она рыдала так, будто внутри у неё разорвалось что-то хрупкое, тонкое, почти музыкальное. И шептала в подушку: — Зачем он так… зачем я так… что со мной… что со мной… Но ответа не было — только её собственное неровное дыхание и бешеный стук сердца. Лёша стоял посредине двора, в снегу по щиколотку, с видом человека, которого только что сбила электричка чувств. Щёка пульсировала, как будто Настя дала не ладонью, а сковородкой. Он моргнул. Ещё раз. И ещё. Может, земля его проглотит?.. ну хоть чуть-чуть? Но нет. Пахнуло табачным дымом. Он медленно повернул голову — и увидел двух свидетелей его позора, стоящих на веранде его дома. Павел и Олег. Два бога бедствия. Два комментатора из адской версии Матч ТВ. Павел поднял бровь: — Ну, сынок… поздравляю. Официально вступил в серьёзные отношения. Олег фыркнул, даже не пытаясь скрыть ухмылку: — Лёгкое рукоприкладство — это ещё цветочки. У Романовых женщины темпераментные. Дальше будет только веселее. Павел кивнул с видом профессора: — Да, первая фаза — «лещевой ритуал». После удачного попадания — считай, она эмоционально инвестировала. Лёша простонал: — Да вы издеваетесь… Олег втянул дым, хмыкнул: — Ты хотел поцеловать мою дочь. В моём дворе. Шестнадцатилетний вандал. Без разрешения. Павел поддержал: — Вообще-то ты ещё легко отделался, — он ткнул сигаретой в сторону забора. — Я думал, Олег вызовет на тебя наряд за домогательства. — Я просто… — Лёша замялся, оглядываясь, будто ищет, куда провалиться. Павел похлопал его по плечу: — Главное, ты жив. С учётом того, что Романова умеет бить точно — считай, повезло. Защитит в драке, если что. Олег прищурился: — И давай без этих твоих трюков у моего порога. Тут плитка дорогая, а ты сейчас как раненый марал, мало ли — упадёшь, разобьёшься. Павел прыснул: — Он не марал. Он лось. — Ага. Лось в брачный сезон, — согласился Олег. Лёша закатил глаза: — Спасибо, блин. Очень поддержали. Прямо чувствую отцовскую любовь. Павел протянул ему баночку холодного лимонада из-за спины: — Приложи к щеке. И знай — это ещё мягко. Моя Катя в юности так меня била, что я три дня ел через трубочку. Лёша заныкал банку в карман, буркнул: — А я думал, мама уравновешенная… — Так это уже после свадьбы, — пожал плечами Павел. — До — была ураган. Олег скрестил руки: — Иди домой, Волков. И перестань под окнами моей дочери вздыхать. — Я не вздыхаю! — Конечно, — ухмыльнулся Олег. — Ты просто дышишь свежим воздухом. Павел закурил вторую сигарету: — Сын, только одно скажу: если она снова даст тебе пощёчину — значит, прогресс идёт. Это у них так работает. Лёша поморщился: — Вы вообще нормальные? Два отца переглянулись. — Нет, — в унисон ответили они. — И ты скоро тоже перестанешь быть. Лёша выдохнул, поднял воротник куртки и пошёл домой, покачивая головой. Но — с самодовольной полуулыбкой. Потому что где-то под всей этой болью и позором жила одна простая мысль: Она ударила его за то, что он ей небезразличен. И это стоило каждой чёртовой секунды. Лёша сидел у себя на кровати, в полутьме, с покрасневшей щекой и гулом в груди, который никак не хотел успокаиваться. Телефон горел в руках. Он долго смотрел на экран — будто выбирал каждое слово так, чтобы не давить, не пугать, но сказать всё честно. И наконец написал: Настя. Я дам тебе время. Сколько нужно — ночь, день, неделю. Я буду ждать. Рядом. Никуда не денусь, пока ты сама не скажешь иначе. Он стер последнюю строчку. Слишком тяжело. Заменил на другое, короткое: Но если ты хочешь, чтобы я исчез — скажи. Одно слово. Я переведусь. Ты меня не увидишь. Никогда. Он смотрел на сообщение ещё секунду — и всё равно нажал «отправить». Экран погас. --- У Насти телефон завибрировал под подушкой. Она рыдала так, что веки опухли. Сердце билось в горле, руки дрожали. Она разворачивает сообщение. Читает. И будто воздух вышибает из груди. «…если хочешь, чтобы я исчез…» Пальцы сами тянутся к клавиатуре. Она печатает: Исчезни. Смотрит. Слово пульсирует на экране. Готово уйти. Её дыхание сбивается. Она видит его лицо — там, во дворе. Его глаза — когда он говорил, что она ему нравится. Его руки — которые держали её так осторожно, будто она хрупкое что-то, что нельзя уронить. И страшно. Очень. Но ещё страшнее — представить, что он и правда исчезнет. Настя стирает слово. Стирает всё. Печатает: … И снова стирает. Слёзы текут. Губы дрожат. Она выключает экран. Сжимает телефон в руках, прижимает к груди — будто от этого легче. И оставляет сообщение без ответа. Но ночью, засыпая, она шепчет в темноту: — Не исчезай. Только не исчезай.