Месяц молчания

Апрель пришёл так резко, будто кто-то просто выключил зиму. Снег сошёл за два дня, потоки бежали по асфальту, птицы орали, как сумасшедшие. И весь этот шум весны — только раздражал Настю. Потому что Лёша никуда. не. делся. Он сидел рядом за партой, будто так и должно быть, после того, что он натворил. Спокойный, уверенный, тихий. Вёл себя идеально — даже бесил этим: не лез, не касался, не пытался поймать её взгляд, но просто был. Каждый день. Каждый урок. Каждый сантиметр её жизни — рядом Волков. Настя старалась его игнорировать: — Убери руку, — шипела она, когда он отодвигал стул, пропуская её. — Я сама дверь могу открыть! — Я НЕ просила нести мою сумку! Поставь! Лёша привычно отвечал: — Угу. И продолжал. Сумку — на плечо. Дверь — перед ней. Домой — сопровождает, как тень. И самое ужасное — он даже не выглядел наглым. Он выглядел… заботливым. Настю это бесило, порой до слёз. Потому что каждую ночь она ложилась в кровать и думала: Почему он не уходит? Почему после той пощёчины он всё ещё здесь? И почему мне… не легче без него? Она злилась. На него. На себя. На собственное сердце, которое категорически отказывалось слушаться. Когда мама объявила новость, Настя взорвалась. — Что значит — никуда не поеду летом?! — Настя стояла на кухне, кулаки сжаты, глаза блестят. — Я ПЛАНИРОВАЛА! Я хотела к бабушке! Хотела ОТДОХНУТЬ! От Волкова! Марина помешивала суп, как будто речь шла о чём-то совершенно будничном. — У тебя нестабильный гормональный фон. Врач-папа сказал: никаких поездок. Тебе надо наблюдаться. — Я НЕНАВИЖУ эти гормоны! — Настя всхлипнула, оттолкнула табурет ногой. — Это нечестно, мам! Нечестно! Марина мягко вздохнула: — Я понимаю, котёнок. Но твоё здоровье важнее поездки. — Ну конечно, здоровье! — Настя резко развернулась. — Здоровье, гормоны, таблетки, анализы — и НИКАКОЙ ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ! Олег входил на кухню как раз в этот момент. — Что случилось? — нахмурился он. Марина кивнула ему, мол: не вмешивайся. Но Настя сорвалась: — Я всё лето мечтала уехать! А теперь — НЕЛЬЗЯ! И я НЕНАВИЖУ всё это! Она вылетела из кухни, хлопнув дверью. Марина тяжело облокотилась на стол. — Она подросток, — тихо сказала она Олегу. — Ей нужно выговориться. Олег буркнул: — Знаю. Но… — он вздохнул, поднимая глаза к потолку, — …это всё очень вовремя совпало с одним упёртым альфой, который не даёт ей покоя. Марина улыбнулась уголком губ. — А ты хочешь, чтобы давал? Олег поморщился: — Я хочу, чтобы моя дочь жила спокойно. Без гормональных кризов. Без этого Волкова под окнами. Марина чуть рассмеялась: — Он не под окнами. Он за партой. — Хуже, — пробурчал Олег. И оба знали — Настя не избежит ни Волкова, ни собственных чувств, ни того, что с ней сейчас происходит. Ни летом. Никогда. На улице пахло влажным апрелем — сыростью асфальта и талой водой. Лёша шёл рядом, не касаясь её, просто привычно держа шаг в шаг. Как будто так было всегда. И вдруг — Настя спотыкается. Останавливается. Сгибается пополам, хватаясь за ворот толстовки. — Жарко… — еле выдыхает она. — Лёш… мне… плохо… Он разворачивается мгновенно. И в следующую секунду чувствует — запах. Сладкий. Густой. Тягучий, как мёд, растаявший на солнце. Запах, от которого у любого альфы на секунду темнеет в глазах. У Лёши — тоже. Но он делает вдох, медленный, рваный, и сразу — накрывает её своим запахом, резким, резонансным, чтобы перекрыть её фон. Потому что уже по дороге двое старшеклассников оглянулись: резко, как звери, поймавшие след. Настя в панике хватается за Лёшину руку: — Лёш… что со мной?.. Я… не могу… дышать… Руки дрожат. Пальцы холодные. Испуганные глаза — огромные. Он кладёт ладонь ей на затылок, прикрывая от чужих взглядов, и тихо, но стальным голосом: — Не смотри на них. Смотри на меня. Дыхание ровнее, Романова. Ты в порядке. Я рядом. Он чувствовал, как его собственный пульс рвётся из груди. И как запах Насти — сильный, первый, настоящий — ударяет точно в инстинкт. Нет. Нельзя. Ни шага ближе. Он достаёт телефон почти зубами. — Олег, — голос хриплый. — У Насти течка. Первая. Она в жару. Приезжайте сейчас же. Тут люди кругом. Через секунду — звонок Павлу. — Пап… пожалуйста… — голос срывается, — поговори со мной… держи меня в тонусе… Иначе… я… не уверен… Он прижимает Настю к себе только на секунду — столько, чтобы скрыть запах от очередного проходящего альфы, который уже повернул голову. Лёша рычит низко, глухо — чужак сразу ускоряется прочь. Настя дрожит сильнее, прижимаясь плечом к нему. — Мне страшно… Лёш… больно… жар… — Я знаю. Он сглатывает. — Держись. Отец едет. Ты не одна. Пока я рядом — никто не подойдёт. Олег приезжает через шесть минут — так быстро, будто небо раздвинулось. Павел — через семь. Олег буквально вырывает Настю из Лёшиных рук, прижимая к себе. — Всё-всё, малыш. Я тут. Дыши. Дыши… Он накрывает её своим запахом — тяжёлым, зрелым, отцовским — стабилизируя фон. Лёша стоит в стороне, руки сжаты в кулаки — костяшки белые. Павел кладёт ему ладонь на плечо. — Держись, сын. — Пап… — Лёша смотрит на дорогу, по которой увозят Настю. — Я… я еле удержался… — Но удержался, — тихо отвечает Павел. — И это главное. — Она испугалась. А я… Он выдыхает резко. — Я ничего не мог сделать. Павел сжимает его плечо сильнее. — Ты сделал всё. Ты защитил её от чужих. И от себя тоже. Машина с Олегом и Настей исчезает за поворотом. Лёша остаётся один посреди улицы. Холодный ветер обдувает лицо. Зубы сжаты так, что боль отдаёт в виски. Он шепчет в пустоту: — Держись, мышь… Я рядом. Всегда. Машина мчала по весеннему городу быстро, почти рывками — Олег гнал так, будто каждый светофор был врагом. Но даже рев мотора не заглушал Настю. Сначала — тихие всхлипы. Потом — резкий вдох. И вдруг: — Папа… — голос сорвался, как струна. — Папа, где Лёша?.. Олег сжал руль так сильно, что кожаная оплётка заскрипела. — Настён… он… он остался. Всё хорошо. Мы заберём его потом. Но слова не дошли. У Насти дернулась грудь, дыхание сбилось, и она разрыдалась так, будто её сердце вырвали руками: — Верни его! Папа, пожалуйста! Верни Лёшу! Я… я плохо себя чувствую без него… мне плохо… Она металась на сиденье, будто пыталась найти его запах в воздухе. Слёзы катились градом, плечи дрожали, а голос становился всё выше — почти отчаянный писк омеги, оторванной от своего альфы впервые в жизни. — Настя, — спокойно, твёрдо сказал Олег. — Это течка. Это гормоны. Это не ты говоришь, а тело. Дыши. Мы уже едем, там тебе окажут помощь. Но она не слышала. — Папа, ты не понимаешь!.. — она схватилась за ворот пальто, будто задыхается. — Я не могу… без него… он должен быть рядом… Пап, пожалуйста! Вернись! Вернись за Лёшей! Пожалуйста! Голос ломался, переходил на истерический плач. Она билась о спинку сиденья, словно пыталась вырваться из машины: — Он рядом должен быть! Он должен быть здесь! Ты оторвал меня от него! Папа, останови машину! Олег героически терпел. Он держал руль одной рукой, второй — зажимал кнопку громкой связи на телефоне, связываясь с клиникой и сообщая им, что везёт ребёнка со стремительным скачком гормонов. Глаза у него сверкали — смесь тревоги и научного анализа. — Настя, — он говорил всё тем же спокойным, низким голосом, каким врачи разговаривают с паническими пациентами. — Это гормональный скачок. За раз твой гормональный фон вырос почти на 40%. Это слишком быстро. Тебя «рвёт» изнутри. Это нормально. Но сейчас ты не можешь быть рядом с Лёшей. Это опасно. — Нееет! — Настя выгнулась дугой, вцепившись в ремень. — Папа, пожалуйста… я не… я не хочу… я хочу к нему… Я хочу его запах… Он… он делает легче… Папочка… Олег закрыл глаза на секунду — только секунду, иначе было бы невыносимо видеть свою дочь такой. — Я знаю, — тихо сказал он. — Девочка моя, я знаю. Но мне нужно тебя спасти. А потом — потом я привезу тебя домой. Обещаю. Она всхлипнула, всхрапнула, и шёпотом, почти без голоса: — Почему… так больно… Почему, папа?.. Олег сжал руль и выдохнул, глядя в лобовое стекло, где плясали огни сирены скорой, спешившей им навстречу. — Потому что ты взрослеешь, Настя… И потому что этот чёртов Волков слишком правильно на тебя влияет. Он не сказал последнего вслух. Машина резко свернула к Центру. А Настя всё ещё всхлипывала, повторяя, будто молитву: — Пап… Лёшу… пожалуйста… верни Лёшу… Дом Волковых встретил их тишиной — той вязкой, тревожной тишиной, которая бывает только там, где кто-то ходит кругами, не находя себе места. И этим кто-то был Лёша. Он буквально влетел в гостиную, едва услышал шаги. Лицо выжженное тревогой. Глаза красные, как будто он не мигал весь вечер. Кулаки сжаты. — Как она?.. — голос сорвался. — Папа, дядя Олег… что с ней?.. Олег даже не посмотрел на него. Он прошёл мимо — жесткий, испепелённый страхом и злостью. Но выдохнул одно, почти рык: — Жива. И всё. Больше ни слова. Чтобы не сорваться. Павел же, как обычно, выглядел спокойнее, но глаза у него сияли тем самым странным, оценивающим юмором, который только он мог себе позволить в такие моменты. Он хлопнул сына по плечу — тяжело, но с гордостью: — Ну что, поздравляю, Волков-младший. Привязка состоялась. Лёша моргнул. — Какая… привязка?.. Пап, я не понимаю… — Всё ты понимаешь, — Павел махнул рукой. — Снимай футболку. — Что?.. — Лёша отступил, как будто его попросили раздеться перед консилиумом. — Снимай, — твёрже. — Быстро. Лёша, ещё белее, чем был, подчинился. С дёрганым движением стянул футболку через голову. Павел даже не коснулся ткани. Он ловко поддел её пальцами за край, будто это была реликвия, и засунул в заранее приготовленный плотный медицинский пакет на застёжке. Пакет протянул Олегу. — Держи. Теплее — лучше. Олег взял пакет так, как будто это был не предмет одежды, а спасательный круг для его дочери. На секунду его взгляд встретился с Лёшиным. Звериная боль. Звериная ярость. И — в глубине — отчаянная благодарность. Он ничего не сказал. Развернулся и вышел. Дверь хлопнула. Павел посмотрел на сына, вздохнул и вдруг… ухмыльнулся. — Так вот что бывает, когда альфа месяцами пропитывает омегу своим запахом. — Он покачал головой. — Она теперь других просто не различает. Требует, чтобы ей «привезли Лёшу». В прямом смысле слова. Лёша побледнел. — Я… правда ей нужен?.. — «Нужен» — это мягко сказано, — Павел хмыкнул. — Она устроила такой концерт в Центре, что теперь весь медицинский персонал знает: Волков и Романова — это вопрос времени. Герцоги и королевы омегаверса отдыхали. Лёша прикрыл лицо ладонями. Смех, облегчение, страх — всё смешалось. Павел положил руку на плечо сына — крепко, по-отцовски. — Держись. Это только начало. Каждое утро в доме Волковых начиналось одинаково. Звонок. Короткий, настойчивый. Лёша, зажмурившись, ходя по кухне кругами, ждал, пока дядя Олег возьмёт трубку. И всегда — пауза. Такая долгая, будто Олег намеренно давал ему прогореть изнутри. Наконец — щелчок соединения. Голос сухой, ровный, механически-медицинский: — Слушаю. Лёша сдерживал порыв перейти сразу к «как она?». Старался звучать спокойно. Получалось плохо. — Дядя Олег… как Настя? Сегодня лучше? Пауза. В этих паузах Лёша сходил с ума. Олег выдыхал ровно, как после приёма тяжёлого пациента: — Температура стабилизировалась. — Показатели феромонного уровня снижаются. — Пульс в норме. — Сон удовлетворительный. Ни одного лишнего слова. Ни намёка на дружелюбие. Только медик, отчёт, и всё. Лёша кивал, хотя Олег этого не видел: — А… она спрашивала… обо мне? Почти всегда — та же ледяная ответная сухость: — Она успокоилась. Иногда: — Её состояние стабильное. И однажды — самое жёсткое: — Тебе достаточно знать, что она жива. Щёлк — вызов завершён. Но Лёша звонил и днём. И вечером. И перед сном. — Дядя Олег, извините, просто… всё ли нормально? Она ела? Пила? Спит? Олег выдыхал так, будто сглатывал желание обозвать его идиотом: — Идёт восстановление рецепторной реакции. — Показатели обонятельной системы приходят в норму. — В рационе — лёгкие белки и изотоники. — Без осложнений. Лёша закрывал глаза, доходя от облегчения до отчаяния: — Спасибо… спасибо, что говорите. В ответ — ровно одно: — Моя дочь — моя ответственность. Твоя задача — не мешать. И только через две недели, когда тон Лёши был уже сорван от тревоги, Олег сказал тихо, почти человечески: — Завтра мы привезём её домой. Лёша замер. Олег добавил: — Но ты к ней не пойдёшь, пока я сам не разрешу. И повесил трубку. Лёша стоял посреди кухни, сжимая телефон так, что побелели пальцы. Но впервые за две недели — он смог дышать. Олег привёз её ближе к вечеру — не громко, без объявлений, будто боялся спугнуть её хрупкое состояние. Машина остановилась у дома Романовых. Дверь открылась. Лёша увидел это из окна — и сорвался с места так, будто бежал к самому сердцу. Олег выглядел так, словно не спал все две недели. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, в мятой рубашке, одной рукой поддерживал Настю под локоть, другой — придерживал сумку с аптечными коробками. Его взгляд на Лёшу был тяжёлым, усталым — и без привычного рыка. Настя… Настя была бледная, похудевшая, но наконец спокойная. Ровное дыхание. Чистые глаза. Её запах уже не рвал пространство, но всё ещё держал тепло. Как только она заметила Лёшу, то поспешила скрыться в своей комнате. Лёша остановился в шаге от них, голос дрогнул: — Дядя Олег… можно… хотя бы поговорить с ней? Через дверь. Мне надо… убедиться, что она правда дома и с ней все хорошо. Олег устало потер переносицу, вздохнул, будто спорил сам с собой. И наконец коротко кивнул: — Можешь подняться. Но дверь оставишь открытой. И никаких… всплесков. Лёша еле слышно выдохнул «спасибо» и мгновенно оказался на лестнице. Он вошёл в её комнату так тихо, будто боялся разбудить. Настя сидела на кровати, в мягкой домашней кофте, ноги под себя, волосы распущены. Она подняла глаза — и мир у Лёши подскочил к горлу. Её запах… он был другим. Не девчачьим, лёгким — а насыщенным, глубоким, тёплым, густым, как сладкий сиреневый молочный мед. Запах притяжения. Запах омеги после первой течки. Запах, который был направлен… только на него. Он чувствовал, как каждая клетка в теле откликается. Настя смотрит на него тихо, почти испуганно, но без отторжения. Она уже знает. Её отец объяснил. Пара. Совместимость. Что происходит между ними. И она понимает. Понимает, почему её тянуло именно к нему. Почему запах других стал раздражать, а его — успокаивал. Почему она искала его взгляд в толпе на концерте. Почему плакала в машине, когда его рядом не было. Она вдруг вскакивает — и подбегает к нему. Без слово. Порывисто, всем телом бросается в объятия и прилипает щекой к его груди. Впервые за месяц— сама. Лёша замирает. Словно кто-то выдернул из него весь воздух. Он осторожно, предельно медленно поднимает руки — и обнимает её так, будто держит хрустальную статуэтку, которую боится даже дыханием зацепить. Пальцы дрожат. Он не смелеет сжать сильнее. Слишком боялся её потерять, чтобы позволить себе хоть грамм лишнего. Настя утыкается носом в его шею, вдыхает его запах глубоко, будто ей наконец позволили сделать то, чего она ждала два года. Её пальцы цепляются за его футболку. Она тихо-тихо прижимается, будто проверяя, что он настоящий. Лёша выдыхает ей в волосы: — Осторожно, Мыш… я рядом. Я никуда не денусь. Он гладит её по спине — мягко, почти невесомо. Из дверного проёма Олег наблюдает. Молча. Сжатые челюсти, усталый взгляд. Но он не вмешивается. Потому что впервые за всё время Настя выглядела спокойной. И в объятиях Волкова — словно дома. Марина появилась в коридоре так же тихо, как и всегда — но её взгляд уже говорил громче слов. Она увидела, как Олег стоит, вцепившись пальцами в дверной косяк, будто собирался своим телом заслонить комнату дочери. Марина поджала губы, выгнула бровь — тот самый «мамин» взгляд, от которого у самого уважаемого врача страны сжимался затылок. Она взяла мужа за локоть и почти незаметно дёрнула на себя. Тот сопротивлялся, как задетый за живое альфа. — Марин, — прошипел он, — Волков опасен. Понимаешь? Опасен. Он сейчас стоит в комнате моей дочери, а у неё гормональный фон ещё нестабильный, и если… Она приглушённо зарычала: — Олег. Выйди. — Я не могу просто… — Олег, — повторила Марина, тихо, но так, что у него моментально щёлкнул инстинкт подчинения паре, — иди. Сюда. Она потянула его в сторону гостиной, почти не дотрагиваясь, и закрыла за ними дверь, оставив Настю и Лёшу по ту сторону. Олег сразу вспыхнул: — Ты понимаешь, что он альфа?! Что он… — Знаю, — перебила Марина и ткнула ему пальцем в грудь. — Но это тот альфа, который, когда твою дочь накрыло течкой, не потащил её в кусты, не поддался инстинктам, не потерял голову. Олег замолчал, сжав челюсти до боли. Марина продолжила: — Он держал себя. ДЕРЖАЛ. — она подчеркнула каждое слово. — Он стоял между Настей и толпой других альф и буквально глушил её запах своим. Не доминируя. Защищая. Он даже отцу звонил, чтобы тот его поддержал. Олег отвёл взгляд. Слишком много истин попадали прямо в сердце. — Он мог потерять контроль… — пробормотал он глухо. — Но не потерял, — мягко закончила Марина. — Значит, и сейчас не потеряет. Олег сжал кулаки, но дыхание постепенно стало ровнее. — Она… тянется к нему, Марин. — Потому что он её пара, — просто сказала она. — Хватит отрицать очевидное. Отец-ревнивец. Он хотел возразить. Очень хотел. Но в коридоре, через тонкую дверь, донёсся тихий, спокойный Настин голос. И ещё более тихий шёпот Лёши. И Олег вдруг понял: если он сейчас рванёт туда, то разрушит то немногое спокойствие, что у неё появилось за две недели ада. Марина вздохнула, прикоснулась к его щеке: — Мы их не разорвём, Олежек. И не нужно. Настя сама не понимала, что делает. Она будто тянулась к нему телом — медленно, неосознанно, как растение к солнечному теплу. Прижималась крепче, тёрлась щекой о его плечо, вдыхала запах так, будто ей действительно не хватало воздуха. Её пальцы цепляли его футболку, будто боялись, что он исчезнет, если она отпустит. Лёша стоял неподвижно, как скала, только дыхание у него стало глубже — выровнять себя, не сорваться. Он опустил голову, шепнул ей куда-то в волосы, с едва заметной, очень осторожной усмешкой: — Ты так ко мне прижимаешься, Мышь… будто я тебе нужен. Он ждал привычной реакции. Резкого: «Не выдумывай!» Пинка в голень. Поднятого подбородка и бесконечного возмущения. Но — ничего такого. Настя будто замерла. А потом… вспыхнула. Резко, стремительно, как будто под кожей взорвали гирлянду. Щёки — до ярко-розового. Ушки — алые. Она тут же попыталась отстраниться, но Лёша аккуратно придержал её за локоть — не удержать, а просто… чтобы она не убежала в свой панический порыв. Настя тихо пискнула: — Я… это… не то… ты… вообще… заткнись… Слова спотыкались, ломались, исчезали. Лёша улыбнулся шире — тёпло, мягко, без тени насмешки. Он наклонился, чуть коснулся лбом её виска: — Ага. Значит, всё-таки нужен. Настя полностью, безнадёжно покраснела, закрыла лицо руками и уткнулась в его грудь — как будто так можно было спрятаться и от него, и от собственных ощущений. Лёша тихо рассмеялся — низко, хрипловато, с той лаской, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Мышь… — он едва коснулся её волос подбородком, — с тобой всё нормально. Это просто… ты. Она подняла глаза — растерянные, горячие, блестящие. И не нашла ни одного слова. Он смотрел на неё так, будто каждый её румянец — подарок. И от этого Настю накрыло второй волной тепла. Но это тепло уже не пугало. Только смущало до дрожи. Настя уже покраснела до предела человеческих возможностей — казалось, ещё секунда, и её можно ставить на подоконник вместо розового ночника. Но Лёша, конечно, решил добавить. Он наклонился ближе, так что его дыхание тепло скользнуло по её уху, и тихо, почти лениво прошептал: — Кстати… — мягкая пауза, от которой у неё по спине пробежали мурашки. — Ты знаешь, зачем твой отец приходил ко мне ночью, когда тебя забрали? Настя моргнула. — З-за… э… анализов?.. Он тихо фыркнул от её попытки сообразить. — Он забрал у меня футболку. Настя вздрогнула. Сердце — тук. — Ч-что?.. Лёша чуть улыбнулся, склонив голову: — Чтобы отнести её тебе. Настя даже дышать перестала. Он видел, как по её шее покатилось тепло — румянец расползался вниз, под ворот кофты, как будто её обдало жаром изнутри. И тогда Лёша, мерзавец идеальный, добил: — Ты её нюхала, да? Голос — тихий, низкий, обволакивающий. Почти ласковый. Почти опасный. Словно он уже знал ответ, и просто хотел услышать её реакцию. Настя задохнулась так резко, будто он сорвал с неё защитный покров. — Я… н-нет… то есть… это… не так!.. — она запуталась в собственных словах, в собственных руках, в собственном дыхании. — Мне просто… просто было… плохо… я… я не… Она зажмурилась, будто собиралась провалиться под пол. А Лёша смотрел. Смотрел так, будто каждая её реакция — музыка. Его запах стал гуще, плотнее, насыщеннее — как будто совсем рядом кто-то тихо раскрыл бутылку тёплого сладкого дыма. Он накрыл её, обволок, приглушил воздух так, что Настя слегка пошатнулась, едва удержалась на ногах. Его ладонь — на её талии, осторожно, поддерживающе. — Всё нормально, Мышка, — прошептал он ей в волосы. — Если нюхала… я не против. От его голоса кожа у неё будто воспламенилась. Настя не смогла ответить. Просто прижалась ближе — сама, не осознавая этого — как будто тонула, а его запах был единственным, что удерживало на поверхности. Лёша вздохнул — коротко, сдавленно — и прикрыл глаза, иначе не справился бы. Потому что ощущения от её тепла, от её румянца, от того, как она дрожит в его руках, били по нему сильнее любого удара. Он шепнул тихо, глубоко, почти зверино: — Если б ты знала, что ты со мной делаешь… И она услышала это. И поплыла ещё сильнее. Лёша почувствовал, как внутри что-то опасно дрогнуло — та самая тонкая грань, которую он всё время удерживал зубами, когтями, остатками самообладания. Настя прижималась к нему чуть сильнее, чем нужно. Слишком доверчиво. Слишком сладко пахла. Слишком сильно тянула. Он выдохнул, коротко и резко, отвернувшись на секунду, чтобы сбить напор чувств. Если он не переключит её — и себя — прямо сейчас… Он действительно может сорваться. Поэтому он тихо, ровно, почти нежно сказал: — Мышь… хочешь… пойдём, покажу тебе брата? Настя подняла голову, глаза блестят — от тепла, смущения, остаточного жара течки. И она кивает сразу, быстро, как ребёнок, которому предложили мороженое: — Да… да, хочу. Очень. Им понадобилось меньше минуты, чтобы перейти к дому Волковых. Лёша держал её за руку — он не отпускал. И Настя не выдёргивала. Удивительно спокойно. Будто её пальцы нашли своё место. У Волковых пахло чем-то тёплым, домашним: молоком, чистым бельём, лекарствами Катиной аптечки. Катя сидела в гостиной, укутанная в мягкий плед, держа на руках маленький тёплый комочек — новорождённого Димку, их долгожданного малыша. Когда Настя вошла, Катя улыбнулась — доброй, мягкой улыбкой, с тем самым вечным материнским теплом: — Настенька… иди сюда. Хочешь подержать? У Насти лицо озарилось так, будто внутри включили лампу. — Можно?.. Правда?.. Она осторожно, почти благоговейно подошла. И Катя очень медленно, очень аккуратно передала ей ребёнка. Настя замерла. Она держала малыша обеими руками, так бережно, будто боялась согнуть воздух вокруг него. Димка пошевелил крошечной ладошкой, тихо пискнул. Настя рассмеялась тихо — как будто это звук отозвался где-то у неё под сердцем. И в этот момент Лёша… Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Настя — с мягкими распущенными волосами, в домашней кофте, с ребёнком, который уткнулся ей в плечо. Настя — такая нежная, внимательная, красивая. Настя — его. Его омега. Его девочка. И вдруг в голове Лёши вспыхнула мысль — не детская, не подростковая, не импульсная. Материальная. Твёрдая. Как будто высеченная. Я женюсь на ней. Только на ней. У нас будет такой же малыш. Наш. Он даже не пытался отогнать мысль. Она ложилась правильно. Чётко. Как совпавший пазл. Он видел, как Настя качает Димку на руках, как улыбается Кате, как тихонько шепчет малышу что-то нежное, и у него внутри стало так спокойно, как не было никогда. Настя посмотрела на него — случайно, поверх головки малыша. И их взгляды встретились. Она смутилась сразу, как будто он поймал её на чём-то интимном. Щёки порозовели, губы дрогнули. А Лёша не отвёл глаз. Просто смотрел. И впервые — не скрывал. Катя это заметила. И чуть-чуть, совсем немного, хитро улыбнулась. — Ему идёт, да? — шепнула она Насте, кивая на Лёшу. Настя вспыхнула, как пламя. А Лёша — тихо и очень опасно улыбнулся в ответ. У порога дома Романовых воздух был весенний, влажный — пахло талой водой и чем-то тихим, ночным. Настя уже стояла на ступеньке, Лёша — на нижней. Формально — пришли попрощаться. Фактически — никто не собирался уходить. — Спокойной ночи… — тихо сказала она. — Спокойной, Мышь… — так же тихо ответил он. Но никто не пошёл. Они просто стояли, держась за руки. Сначала аккуратно, будто пробуя — можно ли? Потом крепче. Пальцы переплелись. Кожа к коже — тепло к теплу. Настя опустила голову, будто смущалась смотреть прямо в глаза, но каждые несколько секунд снова поднимала взгляд… только чтобы встретиться с его. Лёша не отводил. Ни на секунду. Будто боялся, что если моргнёт — она исчезнет. — Ладно… мне пора… — Настя шагнула ближе, и вместо того, чтобы уйти… вдруг обняла его. Просто так. Быстро. Тепло. Лёша замер. Обнял её в ответ — осторожно, нежно, будто держит что-то бесконечно ценное. Она отстранилась — и снова шагнула вперёд. Второй раз. Третий. Пятый. Она сама терялась, почему делает это, почему её тянет так сильно. Но каждый раз, когда тёплый хрупкий Настин корпус прижимался к его груди, в груди Лёши что-то расплывалось спокойным, огромным светом. Она тихо смеялась: — Всё… всё… последнее объятие… И через секунду снова обнимала. Лёша только улыбался. Не отпускал. Он был готов стоять так до утра. Настя наконец попыталась высвободить руку — но пальцы Лёши цепко держали её. — Я… правда пошла, — прошептала она, не отводя глаз. — Спокойной… — Ночи, — закончил он. — Но ты всё равно не уйдёшь. Она сглотнула. Щёки горячие. Запах — мягкий, сладкий, зовущий. Они стояли так близко, что дыхание Насти касалось его губ. Их тянуло друг к другу почти физически, будто невидимая нить связывала за сердца. И вдруг — щёлкнула дверь. — Олеговна, блин… — проворчал знакомый голос. Олег стоял на пороге в домашней футболке, босиком, с видом человека, который десять минут наблюдал в окно и спорил сам с собой: вмешиваться или нет. Он потер переносицу: — Ты вообще собираешься заходить домой, или уже переезжаешь к Волковым? Настя… ночь на дворе! Настя вздрогнула, отлипла от Лёши, но не полностью — пальцы всё ещё были вцеплены в его руку. Олег это заметил. Хмыкнул. Подошёл. Одним движением разжал их руки. — Всё, конец романтики. На сегодня достаточно. — Он аккуратно, но уверенно взял Настю за плечи и развернул к дому. — Внутрь. Немедленно. И без оглядок на своего… Волкова. Настя, уходя, всё же успела бросить на Лёшу быстрый, блестящий взгляд. А Лёша стоял на ступеньках и улыбался ей так мягко, что у неё перехватило дыхание. Она шепнула почти неслышно: — Завтра увидимся… И исчезла в дверях. Олег, уже заталкивая дочь внутрь, буркнул Лёше: — Ты бы уже домой пошёл, Ромео. Завтра опять будете друг на дружку смотреть как телята. Но в его голосе была не злость. А… смирение. И, возможно, капля тёплой, беспомощной отцовской нежности. Дверь закрылась. А Лёша остался на улице — глупо счастливый, пропитанный её запахом, с пальцами, всё ещё помнящими тепло её ладони. Дверь Волковых едва скрипнула, как в прихожей тут же высунулась Катина голова — в пучке, со следами муки на щеке, будто она одновременно и готовила, и подслушивала. — Ну что, — протянула она сладко. — Наша невесточка ушла спать? За её спиной уже стоял Павел, прислонившись к стене, как человек, который явно ждал именно этого момента. — О, а вот и жених, — сказал он максимально серьёзным тоном, от которого Лёшу перекосило. — Жив? Дышишь? Нос цел? Щёки не отбитые? Катя прыснула: — Сынок, ты такой красный, будто тебя только что феромонами обдали. Или… — она приподняла брови. — Настя? Лёша тяжело выдохнул, стягивая кроссовки. — Мам… пап… пожалуйста… молчите. Павел хмыкнул, складывая руки на груди. — Так. Катя, попробуй угадать: А) Он опять пытался её поцеловать. Б) Он не пытался, но хотел. В) Она его пять раз обняла, а он стоял как баран перед новой калиткой. Катя театрально приложила палец к губам. — Хмм… трудный выбор. Но по выражению лица сына ставлю на “оба влюблённых кретина делают вид, что всё нормально”. Лёша закатил глаза: — Вы сумасшедшие. — Мы? — Павел мотнул головой. — Это ты стоял двадцать минут под домом, как будто тебя пчёлы к ней приклеили. Катя уже подошла ближе, мягко тронула сына за щёку. — Лёш, ты сейчас сияешь, как лампочка новогодняя. Это что, от воздуха? Или тебя Настя зарядкой подзарядила? — Мама! — простонал он, закрывая лицо руками. — Я просто… проводил. И всё. Павел фыркнул так, что чуть не захлебнулся смешком. — Ага. Конечно. “Проводил”. Стояли, держались за руки, обнимались десять раз, бурчали «спокойной ночи» как пенсионеры… Я из окна видел. Лёша замер. — Вы… подсматривали? Катя хлопнула ресницами. — Нет, сынок. Мы наблюдали родительское чудо. Павел кивнул, очень серьёзно: — С научной точки зрения: редкий случай двоих идиотов, которые любят друг друга и ни черта с этим не делают. Катя обняла Лёшу, погладила его по спине. — Ты счастливый, — тихо сказала она. — Такой… совсем другой. Спокойный. Павел добавил: — Ну, насколько альфа в гормональном аду может быть спокойным. Лёша глухо буркнул: — Я… да. Наверное. Счастливый. Катя улыбнулась мягко: — Иди, давай, Ромео. Спать. Завтра опять будешь рычать на всех, чтобы никто к ней не подходил. Павел пихнул сына локтем: — И приготовься. Если ты объявишь, что женишься — мы даже удивляться не будем. Ты уже так смотришь на неё… будто в ее паспорт штамп поставил. Лёша застонал в ладони, но по-настоящему — улыбался. Тихо. Счастливо. Честно. Катя подтолкнула его в сторону лестницы: — Иди уже. А Павел напоследок бросил: — Только дверь в комнату закрой. А то мало ли. Нам ещё кислород нужен. Лёша швырнул в него тапком. Мимо. Слишком счастлив, чтобы целиться. На уроках всё становилось странно слишком быстро — как будто между Настей и Лёшей воздух поменял плотность. Он сидел рядом. Но теперь — ближе, чем раньше. Не сантиметр, не два — почти вплотную. Его колено постоянно касалось её колена. И Настя… не отодвигалась. Хотя должна была. Хотя хотела, наверное. Хотя каждый раз у неё внутри поднималась волна жара, от которой хотелось спрятать лицо в учебник. Но она оставалась на месте. И Лёша это чувствовал. Он пользовался этим нагло, уверенно, по-волковски. Когда на перемене она тянулась к толстовке — Лёша перехватывал её быстрее: — Дай, помогу. И надевал на неё толстовку так, будто это был какой-то интимный ритуал. Обязательно касался запястий. Обязательно проводил пальцами по коже, будто ненароком. Настя втягивала воздух. Он делал вид, что не замечает. Но замечал всё. А однажды, наклонясь к её парте, чтобы поправить тетрадь, коснулся губами её волос — лёгкое касание, почти нечаянное. Почти. У Насти по спине побежали мурашки. Учительница по биологии увидела это и прыснула: — Молодожёны, вы хотя бы делайте вид, что слушаете урок. Класс разразился смешками. Настя покраснела до ушей. Лёша усмехнулся так, будто это был его личный титул — молодожёны. После уроков он неизменно шёл с ней на репетиции. Гараж стал «студией»: барабаны, старые усилители, плакаты на стенах, запах гитарных струн и пыли, компьютеры и шумоподавление. И там, среди инструментов и проводов, Лёша сидел в углу. Всегда. Как тень. Как охрана. Как человек, который знает, что без него она будет нервничать. Илья подкалывал: — Смотрите, муж пришёл. Лера подхватывала: — Ага, караульный. Настю охраняет. Саша хохотал: — Не муж, а служба безопасности Романовой. Настя фыркала: — Перестаньте! Он просто… — Да-да, — перебивал Илья, — просто любит находиться рядом. Лёша бросал на него ленивый взгляд: — А ты просто завидуешь. Илья только смеялся. Он чувствовал феромоны Лёши — спокойные, тёплые, но уверенные, как запах того, кто больше не сомневается. А настин фон становился всё тоньше, чище — направленный только на него. Настя пыталась работать, петь, играть свои партии… Но каждый раз, когда она поднимала глаза — видела, как Лёша смотрит на неё. Спокойно. Неотрывно. Он смотрел так, будто знал: она — его. Не потому, что требовал. А потому, что она сама тянулась к нему. И когда репетиция заканчивалась, и они шли домой, держа друг друга за руку… она уже не пыталась её убрать. Ей было слишком хорошо. Под старым раскидистым клёном в парке стояла тёплая апрельская тишина — пахло талой водой и молодыми листочками. Настя тянулась к ветке, гладя тонкие зелёные лепестки пальцами, лицо мягкое, мечтательное. Лёша смотрел на неё так, будто в его мире существовало одно-единственное дерево — и она под ним. Она повернулась — и тихо, почти неслышно, сказала: — Лёш… — А? Настя вдруг встрепенулась, встала на носочки и быстро, почти робко, поцеловала его в щёку. Раз — и всё. Потом тут же покраснела, испугалась собственной смелости и попыталась развернуться, чтобы сбежать. — Эй, подожди… — Лёша перехватил её за запястье. — Рано сбегаешь. Она обернулась — и его взгляд встретился с её. И уже ничего нельзя было остановить. Он наклонился чуть, будто боялся спугнуть. Медленно, мягко, но уверенно, коснулся её губ. Настя замерла. Мир исчез. Только его губы — тёплые, осторожные, будто спрашивающие. Только его дыхание — горячее, сбивчивое. Только его руки, легшие ей на талию, как будто держали самое ценное. У неё дрожали ресницы. Дрожало всё тело. Она не знала, что делать — как двигать губами, куда дышать, как держать руки. Она просто прижалась ближе… слегка, неуверенно шевельнула губами в ответ. Лёша вздохнул так, будто его ударило током. Феромоны сорвались с обоих — мягкие, сладкие у Насти, резкие и глубокие у Лёши. Она буквально чувствовала, как по её телу идёт горячая волна, как колени смягчаются, как сердце стучит в ушах. Она впервые в жизни целовалась. И это было… слишком. Слишком сильно. Слишком правильно. Слишком её. И когда она уже почти утонула в этом, Лёша резко отпрянул. — Чёрт… — выдохнул он охрипшим голосом. Настя моргнула, потеряв опору реальности. — Ч-что?.. Что случилось?.. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стряхнуть жар. — Мне… нужно успокоиться. И вдруг — начал отжиматься прямо посреди дорожки. — Лёша?? — Настя едва не рассмеялась и одновременно покраснела до ушей. — Ты… что делаешь?! — Спасаю нас обоих, — прохрипел он, продолжая отжиматься. — Ты понятия не имеешь… насколько я тебя хочу. Настя задохнулась. Её пальцы сплелись сами собой. — Я… — она сглотнула. — Это был мой… первый… Он резко поднялся на ноги, встал перед ней, дыхание горячее, взгляд серьёзный: — Первый поцелуй? Она молча кивнула. Губы дрожали. — И я… — Настя тихо выдохнула, — я не знаю, хорошо ли получилось… Лёша замер. Потом медленно провёл пальцами по её щеке: — Настя. Это было охрененно. Это был лучший поцелуй в моей жизни. Она закрыла глаза на секунду, будто в неё что-то мягкое и тёплое вошло под кожу. — Я… я волновалась… — А я думал, что сойду с ума, — он улыбнулся криво. — Ты сделала меня самым счастливым мужчиной на планете. Когда они пошли дальше, Настя пыталась идти сама — но её ноги дрожали слишком сильно. Лёша посмотрел на неё, усмехнулся: — Иди сюда. — Не надо! — пискнула она. Но он легко подхватил её на руки — как будто она весила полпачки скрепок. — Лёша!! Поставь! Поставь меня немедленно! Он смеялся — по-настоящему, счастливо, так, как смеются только влюблённые. — Нет уж. Никуда ты от меня не убежишь. И только когда Настя начала от отчаяния бить его кулачками в плечо, он поставил её на ноги — но руку не отпустил. Она попыталась выдернуть. Он удержал. — Буду держать, пока не перестанешь краснеть, — сказал он. Настя вспыхнула ещё сильнее. — Т-ты идиот… — М-м, — он поднёс её руку к губам. — Твой идиот. И Настя уже ничего не ответила. Потому что как можно спорить, когда сердце бьётся так громко, что, кажется, слышно даже птицам на дереве? У двери — тот самый миг, когда воздух дрожал между ними так же сильно, как их пальцы, всё ещё сцепленные. Лёша наклонился. Настя тоже — на долю секунды. Её дыхание коснулось его губ… и вдруг она резко дёрнулась, покраснела и зашептала, едва шевеля губами: — Там… наши… — Где? — Лёша тоже шепнул, уже почти касаясь её рта. — Там, — она кивнула в сторону веранды. На веранде — огонёк лампы. И четыре силуэта, сидящих за столом. Чай. Печенье. Родители двух семейств, наблюдающих почти как за сериалом. Лёша выдохнул разочарованно, но не стал давить. Провёл пальцем по Настиной руке — медленно — и кивнул: — Ладно. Потом. Он подхватил её за талию, развернул лицом к дому, и они пошли вместе — рука в руке, как будто это было самое естественное на свете. Настя уже собиралась разжать руку и сделать вид, что они «просто друзья», как вдруг Лёша расправил плечи, втянул воздух… и объявил так громко, что, кажется, услышали соседи через четыре дома: — Всё! Я решил. Настя — моя будущая жена. На веранде повисла тишина. Настя застыла, как статуя. Прошла одна секунда. Две. И потом. — ТЫ!!! — Настя взвизгнула, как котёнок, на которого наступили. — Ты больной?? Она врезала ему ногой в голень. Смачно. По-настоящему. — Ай! Настя! — скривился он, но довольная ухмылка никуда не делась. — ИДИОТ!!! — прорычала она и убежала в дом. Лёша посмотрел ей вслед и… засиял. — Она сказала «идиот» — значит, согласна! Павел захлебнулся чаем, закашлялся так, что Катя начала хлопать его по спине. Олег с трудом скрывал улыбку, но усы у него предательски дрогнули. Марина то ли вздохнула, то ли тихо рассмеялась. Катя подняла взгляд на молодых: — Главное, чтобы свадьба не раньше восемнадцати, — спокойно сказала она. Лёша расправился ещё сильнее: — Да хоть завтра! — НЕТ! — крикнула Настя сверху с лестницы. Её лицо появилось в проёме двери. — НИКАКИХ ЗАВТРА! И снова скрылась. Павел, улыбаясь: — Поздравляю, сын. Кажется, она твоя. Олег буркнул: — Только попробуй сделать ей больно — и я тебе ноги переломаю. Лёша улыбнулся уголком рта, уверенно, спокойно: — Я ей сделаю только хорошо. Мы сегодня первый раз поцеловались! — ЗАТКНИСЬ! — донеслось из окна Насти. Павел и Олег снова давятся чаем. Марина прикрывает лицо ладонью. Катя смеётся вслух: — Всё. Пара сложилась. Что я говорила — гормоны никогда не врут. А Лёша стоит, довольный как кот, и смотрит на окно Насти. — Спокойной ночи, мышь… хоть ты и орёшь, Я ВСЕ РАВНО ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. Он был счастлив. До безумия.