Глава 6. Сны и кошмары

Тишина в комнате была иной, чем раньше. Теперь она была наполнена эхом моего собственного бессилия. Я сидела на кровати, подобрав под себя ноги, и смотрела на осколки хрусталя, убранные с ковра неизвестно кем и когда. Их убрали так же бесшумно, как и принесли платье. Этот дом был живым существом, которое поглощало следы моего присутствия, мои эмоции, мое сопротивление, не оставляя ничего, кроме отполированной до блеска пустоты. Я ненавидела его. Эта мысль была единственной опорой, скалой, за которую я цеплялась, чтобы не смыло волной паники. Я прокручивала в голове каждую его фразу, каждый взгляд, каждый жест, выискивая слабину, хоть малейшую трещину в его ледяной броне уверенности. «Я возвращаю долг». «Ты— мое самое ценное приобретение». «Борьба с тобой обещает быть восхитительной». Он наслаждался этим. Моя ярость, мой страх, моя ненависть были для него развлечением, сложной шахматной партией. И самое ужасное, что я чувствовала себя пешкой, которую только что поставили на доску, в то время как он уже видел на десятки ходов вперед. Я заставила себя встать и подойти к полкам с книгами. Классика, в дорогих кожаных переплетах. Исторические трактаты. Ничего живого, ничего личного. Все это было частью декорации, как и все в этой комнате. Я потянула за томик Диккенса, и мои пальцы наткнулись на что-то маленькое и холодное, задвинутое в щель между полкой и стеной. Это была пуговица. Маленькая, перламутровая, явно от женской блузки. Я замерла, сжимая ее в ладони. Кто-то был здесь до меня. Другая женщина? Другая «пленница»? Или просто горничная, обронившая пуговицу? Но что-то подсказывало мне, что прислуга в этом доме не была столь небрежной. Эта находка, такая незначительная, вдруг придала мне странное ощущение связи. Я была не первой. Я была не уникальной. Значит, у него был шаблон. Значит, его методы, какими бы отточенными они ни были, имели историю. А все, что имеет историю, может иметь и окончание. Я спрятала пуговицу в карман платья — свой маленький, жалкий талисман сопротивления — и снова начала осматривать комнату, но уже с другим прицелом. Не ища выход, а ища следы. Следы прошлого, следы слабости, следы ошибок. Вечер принес с собой миссис Харгривз с подносом. На этот раз я ела. Голодовка была детским, бесплодным жестом, и он был прав — я могла на большее. Нужно было сохранять силы. Я проглотила изысканное рагу, почти не чувствуя вкуса, запивая его водой. Вино я игнорировала. Мне нужна была ясная голова. Ночь опустилась над особым, и я осталась одна в темноте, если не считать приглушенного света от камина. Спать я не могла. Каждый шорох, каждый скрип старинного паркета заставлял меня вздрагивать. Я ждала, что дверь откроется и он войдет. Что его обещание «менее цивилизованной обстановки» воплотится в жизнь. Но ничего не происходило. Только тишина и мое воображение, которое рисовало самые страшные картины. Я вспоминала его лицо. Не то, надменное и холодное, каким он был за столом, а другое — из прошлого. Бледное, в каплях пота, с глазами, полными животной боли и воли к жизни. Тот человек, которого я спасала, был уязвим. Слаб. Человек. А тот, что здесь… тот был монстром. Как они уживались в одном теле? Искусство камина и напряжение последних суток сделали свое дело. Глаза сами закрылись, и я провалилась в тревожный, обрывистый сон. Мне снится операционная. Но это не больница Св. Варфоломея. Это темное, сырое подземелье. Я стою над столом, в руках скальпель. На столе — он. Джо Блэк. Его грудь вскрыта, и я вижу его сердце. Оно бьется, тяжело и гулко, заполняя все пространство. Но вместо крови из раны сочится черный, вязкий дым. Я должна что-то сделать, должна остановить это, но мои руки не слушаются. А он смотрит на меня своими ледяными глазами и улыбается. «Ты же хотела заглянуть внутрь, фея? — говорит он. — Смотри. Здесь нет ничего, кроме тьмы. Тьмы, которую ты спасла». Черный дым обволакивает меня, он плотный, он в горле, я задыхаюсь… Я проснулась с резким всхлипом, отчаянно хватая ртом воздух. Сердце колотилось, как птица, попавшая в капкан. В комнате было темно, угли в камине почти погасли. И я поняла, что не одна. В кресле у камина, погруженный в тень, сидел он. Я не видела его лица, только силуэт, но я знала, что это он. Он сидел совершенно неподвижно, молча наблюдая за мной, пока я спала. Ужас сковал меня. Как долго он здесь? Он видел, как я мечусь во сне? Слышал мои стоны? — Кошмар? — его голос прозвучал в темноте низко и спокойно. Я не ответила, лишь сжала одеяло, притягивая его к себе, как щит. Я чувствовала себя абсолютно обнаженной перед ним, уязвимой в самой своей сути. Он медленно поднялся и вышел из тени. На нем был темный халат, под которым угадывались очертания его мощного тела. Он подошел к кровати, и я невольно отодвинулась к изголовью. — Не бойся, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Была… усталость? — Я не трону тебя. Сегодня. Он остановился в двух шагах, его взгляд скользнул по моему лицу, по спутанным волосам, по белым костяшкам пальцев, вцепившихся в одеяло. — Я иногда прихожу сюда, — произнес он задумчиво, как бы говоря сам с собой. — Смотреть, как ты спишь. Ведь именно так ты когда-то приходила ко мне. Помнишь? Я сглотнула, пытаясь прочистить пересохшее горло. —Это было… это было по-другому. — Было ли? — он наклонил голову. — Ты приходила в мою комнату без спроса, пока я был беспомощен. Ты наблюдала. Теперь наша очередь. Теперь я наблюдаю. Его логика была извращенной, но в ней была своя, чудовищная правда. Я чувствовала жгучий стыд. За те свои ночные визиты, за ту близость, которую я позволила себе с незнакомым, опасным мужчиной, оправдывая это врачебным долгом. — Уходите, — прошептала я, и в голосе моем снова задрожали слезы, которых я так ненавидела. Он не ушел. Он сделал еще шаг и сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. От него исходило тепло. —Что тебе снилось? — спросил он тихо. — Вы, — вырвалось у меня прежде, чем я успела соврать. — Вы и… тьма. Он задумался, его профиль вырисовывался на фоне тусклого света из окна. —Тьма — это не то, чего стоит бояться, Анастейша. Это просто отсутствие света. Привыкнешь к ней — и начнешь различать очертания. А потом поймешь, что тьма — это твой единственный настоящий друг. Она ничего не скрывает. Она просто есть. Его слова были тихими, но полными такой безысходной убежденности, что по моей коже пробежали мурашки. Это был не театр. Это было его кредо. — Я не хочу привыкать к тьме, — сказала я, и мой голос прозвучал слабо и по-детски. Он повернулся ко мне, и в его глазах, казалось, на мгновение мелькнуло что-то похожее на сожаление. —Но тебе придется. Потому что свет, твой свет… теперь принадлежит мне. И я решаю, когда его включать. Он поднял руку, и я замерла, ожидая прикосновения. Но он лишь провел ладонью по шелку подушки, на которой я лежала. —Спи, фея. Завтра будет новый день. Новая битва. А мне… мне нравится смотреть, как ты сражаешься. Он поднялся и так же бесшумно, как и появился, вышел из комнаты. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине. Я осталась одна, дрожащая, с головой, полной его слов. Он не угрожал. Он не применял силу. Он просто… был. И его присутствие, его спокойное, всепоглощающее владение ситуацией было страшнее любой открытой агрессии. Он был прав. Я боялась тьмы. Но теперь я начинала бояться и того, что когда-нибудь я действительно к ней привыкну. И это пугало больше всего.