Глава 8. Отражение в осколках

Пуговица жгла мой карман. Этот крошечный, ничтожный предмет стал центром вселенной, доказательством того, что я не схожу с ума. Кто-то был здесь до меня. Другая женщина, которая, возможно, так же ненавидела его, так же пыталась бороться. Исчезла ли она? Сбежала? Или… сломалась? Я вынула пуговицу и положила ее на ладонь. Перламутр отбрасывал тусклые блики в свете утра, пробивавшегося сквозь щель в шторах. Что он означал? Надежду? Или предупреждение? Но странным образом мысль о другой пленнице не приносила облегчения. Вместо этого в груди зазмеилась темная, уродливая ревность. Ревность? К чему? К тому, что на него тратили чьи-то еще эмоции? Что чья-то еще боль и ярость занимали его внимание до меня? Это было абсурдно. Это было отвратительно. Но от этого не менее реально. Я ненавидела его. Эта мантра звучала в моей голове снова и снова, но ее ритм сбивался. После его ночного визита в ней появились паузы. В эти паузы врывалась память о его голосе, тихом и усталом, когда он говорил о тьме. О его силе, которую я чувствовала, когда он сидел на краю моей кровати. О том, как его близость вызывала не только страх, но и предательское, животное любопытство. Я встала и подошла к зеркалу. В своем шелковом платье, с бледным лицом и темными кругами под глазами, я выглядела как призрак. Призрак самой себя. Я попыталась вызвать в памяти образ той Анастейши, что была всего несколько дней назад — уверенного в себе хирурга, с короткими, практичными волосами, в белом халате, пахнущем антисептиком. Но образ был размытым, неясным. Более реальным было отражение в этом зеркале — изнеженная, испуганная женщина в одежде своего тюремщика. Кто я теперь? Врач? Но здесь нет пациентов, только один, единственный пациент, который считает себя моим владельцем. Женщина? Но какая женщина позволяет мужчине так себя унижать? Пленница? Да. Но даже пленница может бороться. А я… что я делала? Я ела его еду, носила его платья, позволяла ему входить в мою комнату по ночам и терзала сама себя мыслями о нем. Я сжала кулаки, и пуговица врезалась острым краем в ладонь. Боль была ясной, четкой, реальной. Она вернула меня в настоящее. «Он просто человек», — прошептала я своему отражению. Со своими слабостями. Со своими страхами. Он боится быть обязанным. Боится той власти, которую я над ним имела, сама того не ведая. Его одержимость мной была не силой, а проявлением слабости. Он не мог смириться с тем, что его жизнь когда-то находилась в моих руках, и теперь пытался вывернуть ситуацию наизнанку. Но если он человек, значит, у него есть уязвимые места. Не только физические, как тот шрам на груди, что я наложила. Но и душевные. Дверь открылась, и вошла миссис Харгривз с завтраком. На этот раз я не стала демонстративно отворачиваться. Я медленно повернулась к ней. —Скажите ему, — произнесла я ровным, лишенным эмоций голосом, — что я хочу поговорить. На моих условиях. Экономка, как всегда, не выразила ни малейшего удивления. —О каких условиях идет речь, мисс? — Без столовой. Без этой… бутафории. Я буду говорить с ним здесь. Или в его кабинете. Но наедине. Без ужинов и прочего театра. Миссис Харгривз молча кивнула и вышла. Я осталась ждать, сердце колотилось где-то в горле. Это был риск. Вызов. Но продолжать сидеть сложа руки и погружаться в саморазрушение было больше нельзя. Я должна была атаковать. Найти его слабое место. Он пришел не сразу. Прошло, наверное, полчаса. Дверь открылась, и он вошел, одетый в темный костюм, выглядевший так, будто он только что с важной встречи. Его взгляд скользнул по мне, по нетронутому завтраку, по комнате. — Миссис Харгривз сказала, ты хочешь поговорить, — произнес он, останавливаясь посреди комнаты. — На твоих условиях. Я заинтригован. — Я хочу знать правду, — сказала я, не двигаясь с места. — Зачем все это? Этот театр? Эти роскошные клетки? Похищение женщин? Это какая-то извращенная коллекция? Его брови чуть приподнялись. Он не ожидал такой прямой атаки. —Коллекция? — он усмехнулся. — Нет, фея. Ты не часть коллекции. Ты… исключение. — Кто была та женщина? — я выбросила вперед руку, разжав ладонь. На ней лежала перламутровая пуговица. — Та, что потеряла это? Что ты с ней сделал? Он посмотрел на пуговицу, и на его лице промелькнула тень чего-то неуловимого. Не гнева. Скорее… удовлетворения. —Нашла безделушку. Интересно. И что ты о ней думаешь? — Я думаю, что она была здесь. И я думаю, что с ней что-то случилось. Или ты ее отпустил? — я вложила в последние слова всю язвительность, на которую была способна. Он медленно подошел ко мне, его глаза не отрывались от моей руки. —Ее звали Изабелла, — сказал он неожиданно прямо. — Я вытащил ее из борделя. Она боялась теней и плакала по ночам. Через три месяца она умоляла меня позволить ей остаться. Но она мне наскучила. Я отправил ее в Париж. У нее теперь свой маленький цветочный магазин. Она присылает мне открытки на Рождество. Его слова обрушились на меня, как удар. Это была не та история, которую я ожидала услышать. Не было жестокости, насилия, исчезновения. Была банальная, почти скучная реальность. Он не был маньяком, убивающим своих жертв. Он был… коллекционером впечатлений. И он отпускал их, когда они переставали быть интересными. — А… другая? — выдохнула я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Были и другие, — он пожал плечами, как бы отмахиваясь. — Ни одна из них не была тобой. Ни одна из них не оставила на мне свой шрам. Он подошел вплотную. Его пальцы коснулись моей ладони, и он взял пуговицу. Его прикосновение было обжигающим. —Ты ищешь параллели, Анастейша. Ищешь утешение в том, что ты не первая. Напрасно. Ты — первая. Первая, кто имеет надо мной настоящую власть. И я не собираюсь тебя отпускать. Ни в Париж, ни куда бы то ни было еще. Он сжал пуговицу в кулаке, а потом бросил ее в камин. —Забудь о призраках. Думай только обо мне. Потому что я думаю только о тебе. Он повернулся и ушел, оставив меня в полном смятении. Его признание не принесло облегчения. Оно принесло ужас. Холодный, пронизывающий ужас от осознания, что я и вправду уникальна. Что правила, которые, как я думала, действовали для других, для меня не работают. Что его одержимость мной не имеет границ и, возможно, не имеет конца. Я посмотрела на огонь в камине, пожиравший перламутровый осколок чужой жизни. Моя маленькая надежда, мой талисман, обратился в пепел. И я осталась одна. Наедине с ним. И с осознанием, что эта битва уже не за свободу, а за саму мою душу. И я начала проигрывать.