Глава 9. Химическая реакция

Она выбросила пуговицу в камин. Идеально. Ее маленький символ надежды, ее ниточка к мнимой общности с другими, обратился в пепел. Теперь в ее мире не осталось ничего, кроме меня. Никаких отвлекающих факторов. Никаких призраков. Я стоял у окна в своем кабинете, глядя на парк, но видел не деревья, а ее лицо. Выражение полного смятения, когда я рассказал ей банальную правду об Изабелле. Она ожидала монстра, пожирающего своих жертв. А я показал себя… благодетелем? Нет. Не благодетелем. Садовником, который пересадил увядший цветок в более подходящую почву. Это сбило ее с толку. Разрушило ее простую, удобную картину мира, в которой я был воплощением зла. Она умна. Слишком умна для ее же собственного блага. Она пытается анализировать меня, как медицинский случай. Ищет диагноз. Лечение. Но я — не болезнь. Я — новая реальность. И чем раньше она это примет, тем менее болезненным будет процесс. Лео вошел с отчетом. Дела в порту, переговоры с ирландцами, очередная попытка подкупа таможенника. Я слушал вполуха, кивая. Все это было мелкой, назойливой суетой, фоном к главному событию — ей. — Босс? — Лео замолчал, заметив, что мое внимание рассеяно. —Все в порядке, Лео. Решай это как считаешь нужным. —Она доставляет вам проблемы? — спросил он прямо. Лео всегда был прямолинейным. —Наоборот, — я усмехнулся. — Она доставляет мне… интерес. Больше, чем я ожидал. Лео хмыкнул. —Напомнило мне того скрипача, которого вы держали здесь пару лет назад. Пока он не играл ту мелодию, что вы хотели услышать. — Она — не скрипач, Лео. Она — дикий сокол. И я не хочу, чтобы она играла мою мелодию. Я хочу, чтобы она разбила для меня небо. Лео ушел, оставив меня наедине с моими мыслями. Он не понимал. Никто не мог понять. Это не было простым желанием обладания. Это была насущная потребность. Та самая пуля, что она вытащила из меня, оставила после себя не только физический шрам. Она оставила пустоту. И я инстинктивно знал, что только она может ее заполнить. Я снова взглянул на монитор. Она сидела на полу у камина, поджав колени, и смотрела на огонь. Ее поза выражала глубочайшую усталость и отрешенность. Хорошо. Пусть устанет. Пусть истощится от борьбы с неизбежным. Только тогда она станет восприимчивой. Мой план работал безупречно. Изоляция. Контролируемая подача информации. Наложение своей воли на ее реальность. Классические методы промывки мозгов, доведенные до совершенства. Но с ней было нечто иное. Обычно на этом этапе у объекта начиналась апатия или истерика. У нее же включался аналитический ум. Она не ломалась. Она… перестраивалась. И в этом была ее главная опасность и главная прелесть. Я вспомнил, как она сказала: «Я хочу знать правду». С таким вызовом в глазах. Она не умоляла, не плакала. Она требовала. Как равная. Мое тело отреагировало на этот вызов мгновенным приступом желания. Горячего, острого, почти болезненного. Мне захотелось не просто сломать ее, а заставить ее признать меня. Не как тюремщика, а как единственную значимую силу в ее жизни. Заставить ее добровольно отдать мне то, что она так яростно защищала — свою волю. Это было сродни алхимии. Я пытался превратить ненависть в покорность, страх — в зависимость. Но последний ингредиент, тот, что должен был завершить реакцию, все еще ускользал от меня. Она ненавидела меня. Боялась. Но не чувствовала того, что чувствую я — этой необъяснимой, химической связи, этого притяжения, которое было сильнее страха и ненависти. Нужно было изменить тактику. Шоковая терапия. Ей нужно было показать не только мою силу, но и… уязвимость? Нет. Не уязвимость. Нечто иное. Что-то, что поставило бы ее в тупик, заставило бы увидеть во мне не просто монстра. У меня была идея. Вечером я снова пришел к ней. Без предупреждения. Я вошел, когда она сидела в кресле и смотрела в окно на темнеющее небо. Она даже не вздрогнула. Просто медленно повернула голову. Ее глаза были пустыми. Выгоревшими. — Я не буду ужинать с тобой, — сказала она глухо. — Ты можешь заставлять меня носить твои платья. Сидеть в этой комнате. Но ты не можешь заставить меня делать вид, что все в порядке. — Я и не собираюсь, — я подошел и сел в кресло напротив. — Я пришел поговорить. Не как тюремщик с пленником. А как Джо с Анастейшей. Она скептически хмыкнула. —И о чем мы будем говорить? О погоде? Об искусстве? О том, как ты разрушил мою жизнь? — О той ночи, — сказал я тихо. — О той ночи, когда ты меня оперировала. Это застало ее врасплох. Ее глаза расширились. —Что о ней говорить? Ты был без сознания. Я сделала свою работу. — Не вся, — я откинулся на спинку кресла, глядя на нее. — Ты приходила ко мне потом. Говорила со мной. Почему? Она отвернулась, ее пальцы сжали подлокотники. —Врачебный долг. Наблюдение за пациентом. — Врачебный долг не включает в себя полуночные беседы с пациентом, находящимся в коме, — я улыбнулся. — Ты что-то искала. Как и я сейчас. Что это было, Анастейша? Что ты надеялась найти в полумертвом теле гангстера? Она молчала. Я видел, как напряглась ее шея, как сжались губы. Я попал в цель. — Ты боялась, — продолжил я. — Это была твоя первая самостоятельная операция. Ты рисковала всем. И ты выиграла. И ты приходила смотреть на свой трофей. На живое доказательство своего мастерства. Своей силы. — Это неправда! — она резко повернулась ко мне, и в ее глазах снова вспыхнул огонь. Тот самый, который я жаждал увидеть. — Я приходила, потому что… потому что ты был человеком! Одиноким и раненым. И мне было тебя жаль! Воздух в комнате застыл. Ее слова повисли между нами. «Мне было тебя жаль». Жалость. Вот что она чувствовала. Жалость. Это было… невыносимо. Унизительно. Гораздо хуже, чем ненависть. Ненависть — это признание силы. Жалость — это признание слабости. Я поднялся. Мне нужно было уйти. Немедленно. Пока я не сделал чего-то, о чем бы пожалел. Пока я не показал ей, как глубоко она меня ранила. — Жалость, — произнес я, и мой голос прозвучал холодно и отстраненно. — Интересно. Ты первая, кто посмел меня жалеть. Я дошел до двери и обернулся. —У тебя есть сила ранить меня, Анастейша. Поздравляю. Ты нашла слабое место монстра. Наслаждайся этой победой. Потому что завтра я покажу тебе, что даже жалость можно превратить в оружие. Против тебя же самой. Я вышел, оставив ее одну с этой новой, опасной правдой. Она нашла брешь в моей броне. Теперь мне предстояло сделать так, чтобы эта брешь стала ловушкой для нее. Чтобы ее жалость, ее человечность, ее сострадание — все то, что делало ее врачом, — стало цепями, которые накрепко прикуют ее ко мне. Игра входила в новую, еще более опасную фазу. И впервые за долгие годы я не был уверен в своей победе. Но от этого азарт только возрастал.