Глава 10. Незаживающая рана

«Ты приходила ко мне потом. Говорила со мной. Почему?» Его слова повисли в тишине комнаты долго после того, как он ушел. Они впивались в меня острее любого скальпеля, вскрывая старую, плохо зажившую рану, которую я тщательно скрывала даже от самой себя. Почему? Три года я прятала ответ на этот вопрос в самом дальнем уголке своей памяти, притворяясь, что тех ночей не было. Но они были. Три недели. Каждую ночь. Он был прав. Врачебный долг не включал в себя того, что я делала. После сложной операции пациенты часто находятся в отделении реанимации, за ними наблюдает дежурный персонал. Лечащий хирург не сидит у их кровати ночами напролет, особенно если этот пациент — предполагаемый преступник, окруженный вооруженной охраной. Но я приходила. Вначале я оправдывала это профессиональным интересом. Сложнейший случай, моя первая большая победа. Я хотела убедиться, что с ним все в порядке, что не возникнет послеоперационных осложнений. Но через несколько дней отговорки перестали работать даже для меня. Я приходила, потому что не могла не приходить. Помню, как тихо скрипела дверь в его палату. Охранники, узнав меня, молча пропускали. В палате царил полумрак, нарушаемый только мерным пиком мониторов. И он лежал там, такой могущественный и опасный по рассказам, беспомощный и тихий. Его лицо, лишенное той ледяной маски власти, которое я увидела здесь, было… прекрасным. С четкими, благородными чертами, длинными ресницами, отбрасывающими тени на щеки. И таким молодым. Без привычной жесткости, он казался гораздо моложе своих лет. Я садилась на стул у кровати и просто смотрела на него. Иногда говорила. О чем? О своих страхах. О том, как боялась не справиться с его операцией. О том, как главный хирург Майклсон избегал меня потом, не в силах простить мой успех и его собственный позор. Я рассказывала ему о своих мечтах, о том, каким врачом хочу стать. Я читала ему вслух — отрывки из медицинских журналов, иногда — стихи, которые сама любила. Голос, казалось, успокаивал его. Когда я говорила, напряжение в его лице спадало, дыхание выравнивалось. А потом он начал приходить в себя. Сначала это были лишь краткие моменты ясности, взгляд, мутный от лекарств и боли. Я дежурила рядом, чтобы, когда он проснется, он увидел знакомое лицо. Я боялась, что он испугается, увидев чужих людей. И вот однажды он открыл глаза и действительно увидел меня. Не сквозь морок, а осознанно. Его ледяные голубые глаза были потускневшими от слабости, но в них читался вопрос. —Кто вы? — прошептал он, и его голос был хриплым от долгого молчания. —Доктор Спаркл, — ответила я. — Я оперировала вас. Вы в больнице. С вами все в порядке. Он медленно кивнул и снова закрыл глаза, будто это простое действие отняло у него все силы. На следующий день, когда я зашла, он бодрствовал. Он молча наблюдал, как я проверяю дренажи, поправляю капельницу. —Вам нельзя кофе, — сказала я, отвечая на его немой вопрос, глядя на пустой столик у кровати. — Но, возможно, чай? Травяной? И… я принесла вам пирожное. Медовое. Врачи не одобрят, но думаю, один раз можно. Я сама не поняла, зачем я это сделала. Почему я купила это пирожное по дороге в больницу. Почему мне вдруг стало важно принести ему именно медное, которое он, как я случайно узнала от одного из его людей, любил. Он взял пирожное и чай. Его пальцы дрожали от слабости. Он откусил маленький кусочек и кивнул. —Спасибо, — сказал он тихо. С тех пор я приносила ему пирожное и чай каждый вечер. Это стало нашим ритуалом. Мы почти не разговаривали. Иногда он спрашивал о своем состоянии. Иногда я рассказывала что-то нейтральное о больнице. Но в основном мы молчали. В палате повисло странное, невысказанное перемирие. Он — гангстер. Я — врач. Но здесь, в этой комнате, мы были просто мужчиной и женщиной, связанными странными, невидимыми нитями. И вот теперь он спрашивает: «Почему?» И самый ужасный, самый правдивый ответ, который я не могу признать даже перед собой, звучал так: потому что мне было нужно это. Мне нужны были эти тихие вечера в его компании. В его присутствии я чувствовала себя… значимой. Не просто одним из многих хирургов, а кем-то особенным. Той, кто спасла его. Той, к чьему голосу он прислушивался сквозь морок. Той, кому он говорил «спасибо» за медовое пирожное. Он был для меня не просто пациентом. Он был моей тайной. Моим самым большим профессиональным триумфом и моей самой темной, самой иррациональной слабостью. А потом его выписали. Он исчез. И я почувствовала не облегчение, а пустоту. Как будто что-то важное ушло из моей жизни. Я сменила прическу, пытаясь отрезать и ту часть себя, что тосковала по этим ночам. Я погрузилась в работу, пытаясь забыть. И вот теперь он здесь. И он знает. Он знает, что те ночи значили для меня больше, чем я готова была признать. И его последние слова были не угрозой. Они были констатацией факта. «У тебя есть сила ранить меня, Анастейша. Поздравляю. Ты нашла слабое место монстра». Но если у меня есть сила ранить его, значит, он не совсем монстр. Значит, подо льдом есть что-то живое. Что-то, что может чувствовать боль. И именно это пугало меня больше всего. Потому что к монстру можно испытывать только ненависть и страх. А к ранимому человеку, чью боль ты причиняешь, можно испытывать нечто гораздо более сложное и опасное. Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За стенами этого особняка был мой старый мир. Мир, в котором я была уверенной в себе, независимой женщиной. Но была ли я по-настоящему независимой, если три года тайно тосковала по мужчине, которого видела лишь беспомощным в больничной койке? Джо Блэк был моей незаживающей раной. И он вернулся, чтобы либо окончательно меня добить, либо… исцелить. Но какая цена может быть у исцеления, если платой за него станет моя душа?