Глава 11. Непредусмотренная переменная

Я вышел из ее комнаты с ощущением, будто мне нанесли удар ниже пояса. "Мне было тебя жаль". Эти слова жгли мне горло, как самый дешевый виски. Жалость. Самое унизительное, что кто-либо мог испытывать ко мне. И именно это она чувствовала. Не страх, не ненависть, не уважение — жалость. В кабинете я налил себе виски, но не стал пить. Просто держал бокал, ощущая холод стекла. Моя стратегия дала сбой. Я ожидал гнева, сопротивления, даже попыток манипуляции. Но не этого. Не этой пронзительной, обезоруживающей правды. Она ждала меня три года. Этот факт заставил меня пересмотреть все. Я был уверен, что для нее я был просто пациентом, интересным случаем, который она с легким сердцем забыла, как только меня выписали. Но нет. Она носила эти воспоминания в себе, как носит ту дурацкую пуговицу. Скрывая, но не отпуская. Я подошел к монитору. Она все еще сидела на полу у камина, обхватив колени, и смотрела в огонь. Ее поза выражала не сопротивление, а глубочайшую усталость. Ту самую усталость, что я помнил по себе после долгих недель в больнице. И в этот момент я поймал себя на мысли, что смотрю на нее не как на объект владения, а как... на человека. Со своей болью. Своими слабостями. Своей историей, в которую я вписал себя грубыми, кровавыми чертами. Это было непривычно. Опасно. В моем мире любая слабость — смертельный риск. А признание в другом человеке равного — верх глупости. И все же. Я нажал кнопку связи с миссис Харгривз. —Принесите мисс Спаркл ее вещи из дома, — сказал я, прежде чем смог передумать. —Сэр? — в голосе экономки впервые прозвучало удивление. —Ее собственную одежду. Книги. Все, что сочтете нужным. И... — я сделал паузу, чувствуя, как совершаю ошибку, но не в силах остановиться. — Узнайте, какой чай она предпочитает. И купите медовых пирожных. Щелчок в ответ. Ни вопросов, ни комментариев. Миссис Харгривз уже выполняла приказ. Я отвернулся от монитора. Что я делал? Это противоречило всему плану. Я должен был лишать ее прошлого, а не возвращать его. Должен был стирать ее старую жизнь, а не поощрять ее привязанности. Но мысль о том, что она сидит там, в чужом платье, в окружении чужих вещей, и вспоминает те ночи, когда приносила мне чай и пирожные... эта мысль внезапно показалась мне невыносимой. Как будто я разрушал что-то хрупкое и ценное. Что-то, что принадлежало не только ей, но и мне. Я подошел к книжной полке и провел пальцем по корешкам. Вспомнил, как она говорила о своих мечтах стать хорошим врачом. С таким жаром. С такой верой. Я отнял у нее все это. Ее работу, ее свободу, ее уверенность в завтрашнем дне. И теперь, когда я увидел последствия — не гнев, а истощение, — во мне что-то дрогнуло. Возможно, я с самого времени шел неверным путем. Ломая ее, я уничтожал именно то, что меня в ней привлекло — ее силу. Ее стойкость. Ее способность видеть в монстре человека. Я сел за стол и уставился на пустую поверхность. Мой первоначальный план казался теперь примитивным, грубым. Как молоток, которым пытаются починить хрустальную вазу. Да, я мог разбить ее вдребезги. Но тогда что останется? Осколки. А мне были нужны не осколки. Мне нужна была она. Живая, настоящая. Та, что спасла меня. Та, что приходила по ночам, чтобы поговорить с беспомощным телом в больничной койке. Та, что жалела меня. Жалость. Да, это все еще было унизительно. Но, черт возьми, это было хоть что-то человеческое. И в моем мире, состоящем из лести, страха и ненависти, даже жалость была на вес золота. Я решил изменить тактику. Не от слабости. Нет. От понимания, что некоторые вещи нельзя взять силой. Их можно только заслужить. Или, в моем случае, создать такие условия, при которых они возникнут сами собой. Пусть у нее будут ее вещи. Ее чай. Ее пирожные. Пусть у нее будет хоть капля комфорта в этом неестественном для нее мире. Возможно, тогда она перестанет видеть во мне только тюремщика. Возможно, тогда она снова увидит того человека, которого жалела. Это был риск. Я вносил в тщательно выверенный эксперимент непредусмотренную переменную — каплю собственной… чего? Не слабости. Нет. Скорее, признания. Признания того, что между нами существует связь, которую не разорвать грубой силой. И как ни парадоксально, это осознание принесло мне странное облегчение. Битва продолжалась, но правила изменились. И впервые за долгое время я почувствовал не холодное предвкушение победы, а нечто иное — почти… интерес. Интерес к тому, что же произойдет дальше. Не по моему плану. А само по себе. Я посмотрел на дверь, за которой осталась она. Моя фея. Мое спасение и моя погибель. И впервые подумал, что, возможно, я не хочу ее ломать. Возможно, я хочу чего-то большего. И это "большее" пугало меня куда сильнее, чем любая угроза со стороны конкурентов.