Глава 12. Тишина после бури

Когда дверь открылась в следующий раз, я не обернулась. Я ожидала увидеть миссис Харгривз с очередным безвкусным подносом еды, которую я не буду есть, или его — с новой порцией психологических пыток. Но вместо этого я услышала тихий скрип колес и мягкий стук дерева о паркет. Я медленно повернула голову. Двое слуг вкатывали в комнату… мой собственный кофейный столик. Тот самый, что стоял в гостиной моей лондонской квартиры, поцарапанный котом и испещренный следами от кружек. За ними шла миссис Харгривз, неся картонную коробку. — Ваши вещи, мисс Спаркл, — произнесла она своим бесстрастным тоном и поставила коробку на стол. — Мистер Блэк распорядился доставить их вам. Я не двигалась, не в силах поверить своим глазам. Это была ловушка. Новая, изощренная игра. Когда слуги удалились, я подошла к коробке, почти боясь прикоснуться к ней, как будто она была наполнена не вещами, а ядовитыми змеями. Я открыла ее. Сверху лежала моя любимая темно-зеленая кардиган из мягчайшей кашемировой пряжи. Под ним — стопка моих книг. Не выбранных кем-то, а моих собственных, с пометками на полях, с закладками, в потрепанных обложках. Учебник по хирургии, сборник стихов Эмили Дикинсон, исторический роман, который я не дочитала. Ниже — моя косметичка, щетка для волос, пара джинсов и несколько футболок. Все пахло… домом. Моим домом. Тем миром, который остался за стенами этой тюрьмы. Сердце сжалось от боли, острой и пронзительной. Зачем он это сделал? Чтобы продемонстрировать свою власть? Чтобы показать, что может не только отнимать, но и возвращать? Чтобы я, нюхая свои вещи, сильнее тосковала по тому, что потеряла? Я вынула кардиган и прижала его к лицу, закрыв глаза. Пахло моими духами, пылью с книжных полок и едва уловимым ароматом кофе из соседней кофейни. Пахло свободой. В этот момент дверь снова открылась. Вошла миссис Харгривз, на этот раз с небольшим подносом. На нем стоял знакомый фарфоровый чайник из моей же кухни, кружка с надписью «Лучший хирург» — подарок коллег на мое тридцатилетие — и маленькая тарелка с двумя медовыми пирожными. Все воздух вылетел из моих легких. Это было уже не просто возвращение вещей. Это было… послание. Очень личное и очень точное. — Чай — «Английский завтрак», как вы предпочитаете, — сухо констатировала миссис Харгривз, ставя поднос на стол. — С лимоном, без сахара. Она вышла, оставив меня наедине с этим абсурдом. Я медленно опустилась на стул, не выпуская из рук кардиган. Мой разум лихорадочно работал, пытаясь найти логику в его поступке. Зачем? Чтобы смягчить меня? Чтобы я почувствовала себя обязанной? Чтобы напомнить о тех вечерах в больнице, когда я была тем, кто приносил ему пирожные? Я налила чай. Пар поднялся мне в лицо, влажный и знакомый. Я отломила кусочек пирожного и положила его в рот. Вкус был таким же, как тогда. Сладким, липким, невероятно банальным и от этого еще более душераздирающим. И тогда до меня дошло. Он не просто вернул мне мои вещи. Он вернул мне частичку меня самой. Ту Анастейшу Спаркл, которая была до него. Уверенную, самостоятельную, с своими привычками и пристрастиями. И сделав это, он показал, что видит во мне не просто объект, не вещь, а личность. Сохранение моей индивидуальности было актом, противоречащим всей его предыдущей тактике стирания моего «я». Это было страшнее любой угрозы. Угрозы я могла встречать с поднятой головой и сжатыми кулаками. А это… это размягчало что-то внутри. Растворяло стену ненависти, которую я так тщательно выстраивала. Я просидела так, наверное, час, медленно потягивая чай и глядя в окно на серое осеннее небо. Мысль о нем уже не вызывала прежней волны яростного отвращения. Теперь это было сложное, тягучее чувство, в котором страх и гнев смешивались с недоумением и… любопытством. Проклятым, неистребимым любопытством. Кто он на самом деле? Монстр, играющий в милость? Или человек, способный на странные, непоследовательные поступки, не вписывающиеся в его жестокую логику? Я встала и подошла к полке с его книгами. Теперь, когда рядом стояли мои, его коллекция выглядела чужеродной и безжизненной. Я провела пальцем по корешку тома Ницше. Возможно, он и правда видел себя сверхчеловеком, стоящим по ту сторону добра и зла. Но тогда зачем ему моя жалость? Зачем мои потрепанные книги и дурацкая кружка? Вечером, когда стемнело, я не стала зажигать свет. Я сидела в кресле, завернувшись в свой кашемировый кардиган, и смотрела на отблески огня в камине. Я ждала, что дверь откроется и он войдет. Что потребует объяснений, реакции, благодарности. Но ночь прошла тихо. И в этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев, я впервые за все время моего заточения почувствовала не просто одиночество, а странное, щемящее чувство пустоты. Как будто его отсутствие было так же ощутимо, как и его присутствие. Как будто я… скучала по тому напряжению, что возникало между нами во время наших столкновений. Это осознание заставило меня содрогнуться. Я встала и начала метаться по комнате, как дикое животное в клетке. Это была часть его плана. Более изощренная, чем все предыдущие. Сломить меня не страхом, а добротой. Не лишениями, а возвращением того, что я любила. Заставить меня тосковать не по свободе, а по нему. Но чем больше я думала, тем больше понимала, что это не просто план. Это было что-то глубже. Его поступок был слишком личным, слишком основанным на тех самых воспоминаниях о больнице, которые, как я теперь понимала, были важны не только для меня, но и для него. Он помнил. Помнил чай, пирожные, мои ночные визиты. И теперь, воссоздавая эти детали, он говорил со мной на языке, понятном только нам двоим. Я подошла к двери и приложила ладонь к холодному дереву. За этой дверью был он. Человек, который похитил меня, лишил свободы, но который также спас от забвения частичку моего прошлого. Противоречие было настолько огромным, что мой разум отказывался его вместить. Осталось только чувство. Сложное, болезненное, лишенное всякой логики. И самое ужасное было в том, что в самой глубине этого клубка из страха, гнева и недоумения, пряталась тонкая, как паутина, нить чего-то еще. Чего-то, что было похоже на начало понимания. И это пугало больше всего на свете. Потому что понять врага — значит сделать первый шаг к тому, чтобы простить его. А я не была готова к прощению. Еще нет. Но я также больше не была уверена, что хочу ему отомстить. И в этой неуверенности таилась самая большая опасность.