Глава 13. Профессия против сердца

Он исчез. Сутки. Двое. Трое. Его отсутствие висело в особняке звенящей, гулкой пустотой. Миссис Харгривз приносила еду, слуги убирали комнаты, но энергия места, его темный, пульсирующий центр, исчез. И я, к своему ужасу, ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Что мое сердце замирало, когда дверь открывалась не в привычное время. На четвертый день я нашла на столике у кровати свежий медицинский журнал. Не мой, из моей коробки, а новый, с пометкой частной клиники, известной своими передовыми исследованиями в кардиохирургии. Никакой записки. Никаких объяснений. Просто журнал. Лежал там, как небрежно брошенная кость. Я продержалась до вечера, прежде чем с жадностью набросилась на него. Это была пытка — читать о работе, о жизни, которая продолжалась без меня, но это была и отдушина. Связь с моим миром. И он, черт возьми, знал это. На пятый день ближе к полуночи особняк взорвался от сдержанной суеты. Я услышала торопливые шаги, приглушенные голоса, хлопанье дверей. Что-то случилось. Что-то серьезное. Мое сердце, предательское и глупое, заколотилось в тревоге не за свою свободу, а за него. Я встала с кровати и прильнула к двери, пытаясь разобрать обрывки фраз. «…потерял много крови…» «…пуля прошла навылет,но задела плечевую артерию…» «…доктор Миллер уже в пути…» Плечевая артерия. Пуля навылет. Расчетное время до необратимой кровопотери — 15-20 минут, если не меньше. Облегчение, что рана не в грудь, смешалось с холодным ужасом. Даже при лучшем раскладе у него было в обрез времени. Я должна радоваться. Должна надеяться, что это конец. Что его смерть принесет мне свободу. Но все, о чем я могла думать, — это о том, как быстро они смогут доставить его и этого доктора Миллера, и хватит ли у того квалификации, чтобы справиться с таким ранением. Безумие. Чистейшее безумие. Меньше чем через пятнадцать минут в мою комнату без стука вошел Лео. Его лицо было бледным и напряженным, на рубашке под пиджаком проступало алое, свежее пятно. —Вы. С вами нужно, — бросил он коротко, и в его глазах читалась отчаянная решимость. Он развернулся, давая понять, что мне следует идти за ним. Медлить было нельзя. Меня вело по коридорам не любопытство и не страх. Мной двигала та самая сила, что заставляла мои руки не дрогнуть над телом умирающего. Инстинкт врача. Его спальня была огромной, полутемной, пахнущей кожей, дорогим виски и теперь — резким, металлическим запахом крови. Он лежал на массивной кровати, бледный, как полотно, с закрытыми глазами. Его торс был обнажен, и я на мгновение застыла, увидев не только свежую, хлещущую кровью рану на левом плече, но и старые шрамы, покрывавшие его тело. Карта насилия, которую я читала три года назад под ярким светом операционной лампы. Рядом суетился седовласый мужчина с медицинским чемоданчиком — доктор Миллер. Он пытался зажать поврежденную артерию, но его руки дрожали, а на лбу выступил пот. Он боялся. Смертельно боялся своего пациента, и этот страх парализовал его профессиональные навыки. Кровь продолжала сочиться сквозь его пальцы. — Держите зажим, а не тряситесь! Вы теряете его! — мой голос прозвучал резко, по-хозяйски, прежде чем я успела подумать. Я видела по цвету его кожи и слабому пульсу на шее — счет шел на минуты. Все в комнате замерли. Лео, миссис Харгривз, двое других мужчин. Доктор Миллер смотрел на меня с испугом и недоумением. Я отстранила его. —Я сделаю это. Антисептик, марля, гемостатическая губка, хлоргексидин. Немедленно. И свет ярче! — я уже не просила, я приказывала. Никто не двинулся с места. Они смотрели на Лео. Тот смерил меня тяжелым взглядом, оценивая ситуацию. Промедление смерти подобно. Он кивнул, резко и коротко. —Сделайте, как она говорит. Быстро! Следующие пятнадцать минут я не думала ни о чем, кроме анатомии, сосудов и мышечной ткани. Я была в своей стихии. Мои пальцы, казалось, помнили его тело, помнили, как работать с этой тканью, с этими сосудами. Я нашла поврежденную артерию, наложила зажим, очистила рану и наложила швы. Действовала быстро, точно, автоматически, экономя каждую секунду. Это была работа. Моя работа. И это был единственный способ не сойти с ума. Только когда самый критический момент был позади, кровотечение остановлено, и я начала накладывать последние швы, я позволила себе взглянуть на его лицо. Он был в сознании. Его глаза, затуманенные болью и шоком, были пристально устремлены на меня. В них не было ни удивления, ни благодарности. Было… глубокое, бездонное изучение, смешанное с тенью того же осознания, что посетило и меня. — Всегда… приходишь мне на помощь… фея, — прошептал он, и его голос был хриплым, едва слышным. — Заткнись, — отрезала я, завязывая узел. Сохранять профессиональную холодность было моим последним щитом. — Не трать силы. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Он закрыл глаза, и его дыхание стало чуть ровнее. Опасность миновала. Благодаря мне. Снова. Когда все было закончено, я отступила, чувствуя, как дрожь наконец-то добирается до моих рук. Адреналин отступал, и реальность обрушилась на меня со всей силой. Я только что спасла его. Снова. Я, его пленница, использовала свои навыки, чтобы сохранить жизнь своему тюремщику. И я сделала это не раздумывая, потому что иначе он бы умер у меня на глазах. Лео подошел ко мне. —Спасибо, — произнес он с той же прямолинейностью, с какой привел меня сюда. В его голосе звучало уважение. Я лишь кивнула, не в силах говорить. Горло сжал ком. Мне нужно было уйти. Очиститься от его крови, от его запаха, от этого ужасного, необъяснимого чувства выполненного долга, смешанного с предательством по отношению к самой себе. Но когда я повернулась к двери, его голос, слабый, но неумолимо властный, остановил меня. —Анастейша. Я обернулась. Он снова смотрел на меня, и в этот раз в его взгляде не было ничего, кроме усталой, обнаженной правды. —Останься. Это был не приказ. В его голосе была просьба. Слабая, едва слышная, но настоящая. И в ней — признание той связи, что теперь навеки сплела нас кровью и спасением. И я, к своему вечному изумлению и ужасу, осталась. Я сидела в кресле у его кровати, пока он спал, под действием обезболивающего. Свет был приглушен, в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь его ровным дыханием. Я смотрела на него и не узнавала ни его, ни себя. Где та женщина, что всего неделю назад готова была разбить ему голову вазой? Где та ярость, что пылала в моей груди? Она все еще была там. Но теперь ее перекрывало нечто иное. Понимание. Понимание того, что мы были связаны куда более прочно, чем узами палача и жертвы. Мы были связаны кровью. Его кровью, которую я дважды останавливала. Его жизнью, которую я дважды возвращала в те самые моменты, когда она была на волоске. Сначала — за три года до этого, с часами в операционной. Теперь — здесь, в его спальне, с минутами на исходе. Он был моим проклятием. Но в каком-то извращенном смысле, я была и его. Его личным ангелом-хранителем с скальпелем в руках. Его тенью спасения. Когда начало светать, я поднялась, чтобы уйти. На пороге я обернулась и посмотрела на него в последний раз. В сером свете утра он снова казался уязвимым. Просто человеком. Очень опасным, очень жестоким, но человеком, чью жизнь я отвоевала у смерти. И я поняла, что переломный момент наступил. Не тогда, когда я спасла его. А сейчас. Потому что, выходя из этой комнаты, я больше не хотела его смерти. Я не знала, чего хотела. Но ненависти, чистой и беспримесной, больше не было. Ее место заняла сложная, мучительная путаница чувств, в которой страх и гнев сплетались с чем-то, что я боялась назвать своим именем. Это было хуже, чем любая клетка. Потому что самые прочные решетки всегда куются в нашем собственном сердце. И ключ от них я только что добровольно отдала ему.