Глава 14. Лихорадочные видения

Огонь. Он пожирал все изнутри. Не тот, чистый жар, что поднимался от углей в камине, а грязный, липкий, разлитый по венам. Он выжигал сознание, оставляя лишь обрывки, всполохи, призраков. Темнота. Холодный металл операционного стола. Голоса, доносящиеся сквозь толщу воды. И ее голос. Якорь. «Держитесь. Я не позволю вам уйти». Руки. Холодные, в перчатках. Но их прикосновение… их прикосновение было единственным, что не обжигало. Оно несло прохладу. Спасение. Я метнулся на постели, пытаясь убежать от огня, но он был повсюду. В висках. В груди. В плече, где гнездилась тупая, пульсирующая боль. Дождь. Болото где-то на окраине Глазго. Мне двенадцать. Я прячусь в развалинах старого завода. Отец снова проиграл в карты. На этот раз — меня. Долг чести, сказал он. Я слышу, как они зовут, голоса пьяных мужчин. Их фонари выхватывают из тьмы клочья ржавого железа. Я прижимаюсь спиной к холодной стене, стараясь не дышать. Страх. Холодный, острый, как лезвие. Он сжимает горло. Я клянусь себе, что никогда больше не буду бояться. Что я буду тем, кого боятся. — Воды, — прошептал я, но голос был чужим, хриплым. Что-то мягкое и прохладное коснулось губ. Я пил жадно, как в том болоте, когда дождь наполнял ржавые банки. Но это была не дождевая вода. Это была она. Я чувствовал ее запах. Чистый, как ветер после грозы. Он пробивался сквозь запах крови и пота. Ее палата. Три года назад. Я проваливался и выныривал. Иногда, в редкие моменты ясности, я видел ее. Не лицо, оно расплывалось. Но силуэт. Тонкая, прямая спина. Руки, поправляющие капельницу. И голос. Она читала что-то. Стихи? Прозу? Я не разбирал слов, но звук ее голоса был как бальзам. Он заставлял адскую боль отступать. Однажды я открыл глаза и увидел ее вблизи. Зеленые глаза, полные сосредоточенности и… чего-то еще? Жалости? Нет. Тогда это было нечто иное. Профессионализм? Нет, глубже. Она смотрела на меня не как на пациента. Как на… загадку. Как на вызов. — Где… где я? — пробормотал я, вцепляясь в простыни. Тени на стене шевелились, принимая знакомые очертания. Лицо отца, искаженное злобой. Первого человека, которого я убил — мальчишкой, за горсть фунтов. Его широко раскрытые, удивленные глаза. Они преследовали меня годами. А теперь… теперь они смешивались с ее глазами. С ее спокойным, изучающим взглядом. Она принесла мне чай. Травяной. И пирожное. Медовое. Я ненавидел сладкое. Но взял. Потому что это было от нее. Потому что в этом жесте была капля нормальности, капля того мира, который остался за стенами больницы. Мира, где я был не Джо Блэком, главой клана, а просто Джо. Раненым мужчиной. И она была не доктором Спаркл, а Анастейшей. Женщиной, которая спасла мне жизнь и теперь, по какой-то неведомой причине, продолжала приходить. — Почему? — вырвалось у меня. Вопрос был обращен к ней, к призраку из прошлого, к тому, кто сидел сейчас рядом в темноте. — Почему ты приходила? Ответа не было. Только тихий скрип кресла. Она была здесь. Реальная. Не призрак. Я чувствовал ее присутствие кожей. Оно было прохладным, как ее руки в перчатках. Оно гасило огонь. Я строил свою империю на страхе. Это была единственная валюта, которой я доверял. Любовь — иллюзия. Преданность — товар, который продается и покупается. Но страх… страх был постоянен. Он был прост и понятен. Я окружал себя людьми, которые боялись меня. Я держал в страхе весь свой район. Я думал, что это сила. А теперь… теперь эта женщина, которая не боится меня. Которая ненавидит меня. Которая… жалеет меня. И эта жалость разъедает мою броню, как кислота. — Не смотри на меня так, — прошептал я, отворачиваясь. Мне было стыдно. Стыдно своей слабости. Стыдно, что она видит меня таким — беспомощным, горящим в лихорадке, уязвимым. Я привез ее сюда, чтобы сломать. Чтобы доказать себе, что я сильнее. Что я могу превратить того, кто меня спас, в свою собственность. Чтобы стереть этот долг, эту унизительную зависимость. Я хотел владеть ею, как владею всем остальным. Но она… она не ломается. Она гнется, как сталь. И в своем сопротивлении она становится только сильнее. И только прекраснее. В бреду ко мне приходили образы. Она, разбивающая вазу. Ее глаза, полные ненависти за столом. Она, надевающая мое платье с вызовом. Она, стоящая над моим телом со скальпелем в руках, хладнокровная и собранная. Спасающая меня. Снова. Что со мной происходит? Она должна была быть средством. Способом закрыть старую рану. А вместо этого она вскрыла новые. Глубже и больнее. Она заставила меня чувствовать. Ненависть. Ярость. Раздражение. И… что-то еще. Что-то, от чего сжимается желудок и перехватывает дыхание. Что-то, что заставляет меня приходить в ее комнату по ночам, просто чтобы смотреть, как она спит. Что-то, что заставило меня вернуть ей ее вещи. Ее чай. Ее пирожные. Как мальчишка, пытающийся понравиться. — Глупость, — прошипел я в подушку. — Все это глупость. Но это была не глупость. Это была правда. Ужасная, неудобная правда, которая пробивалась сквозь морок лихорадки. Я не хотел ее ломать. Я хотел… я хотел, чтобы она посмотрела на меня. Не как на монстра. Не как на пациента. А как на мужчину. Ее руки на моей коже. Сегодня ночью. Они были без перчаток. Теплые, живые. Твердые и уверенные. Они останавливали кровь. Они спасали меня. И в тот момент, когда наши глаза встретились, я увидел в ее взгляде не ненависть. Не жалость. Я увидел… признание. Признание той связи, что тянется между нами с той первой ночи. Признание того, что мы — две стороны одной медали. Смерть и спасение. Тьма и свет. И одно не может существовать без другого. — Останься, — снова попросил я, и в голосе моем слышалась мольба. Мольба, которую я не позволял себе ни с кем и никогда. И она осталась. Она, Анастейша Спаркл, женщина, которую я похитил, унизил, пытался сломить, осталась сидеть у кровати своего тюремщика, когда тот бредил и метался в жару. Почему? Из жалости? Из профессионального долга? Или… потому что она тоже чувствовала эту связь? Эта мысль была одновременно пугающей и пьянящей. Лихорадка отступила ненадолго, оставив после себя ясность, холодную и безжалостную. Я лежал, глядя в потолок, и слушал ее тихое дыхание. Оно было ровным и спокойным. Оно убаюкивало боль, усмиряло демонов, которые обычно пировали в моей голове по ночам. Я рискнул повернуть голову. Она сидела в кресле, подперев голову рукой, и дремала. В свете ночника ее лицо казалось мягким, беззащитным. Темные ресницы отбрасывали тени на щеки. Та самая стрижка, которую она сделала, чтобы отрезать прошлое, теперь выглядела такой уязвимой. В этот момент не было ни клана, ни власти, ни прошлого, ни будущего. Была только эта комната, эта ночь, эта женщина и я. И странное, непривычное чувство покоя, которое она приносила с собой. Я протянул руку — здоровую, левую — и едва коснулся пальцами ее руки, лежавшей на подлокотнике. Она не проснулась. Ее кожа была теплой и мягкой. И тогда я понял самую страшную правду из всех. Я больше не хотел ее ломать. Я хотел, чтобы она была рядом. Всегда. Не как пленница. Не как трофей. А как… та, кто приносит этот покой. Та, чье присутствие заставляет демонов отступать. Та, чьи руки спасают не только тело, но и то, что осталось от моей души. Это было хуже, чем любая пуля. Хуже, чем любая угроза. Потому что это было настоящее. И это было необратимо. Я закрыл глаза, все еще чувствуя под пальцами тепло ее кожи. Лихорадка возвращалась, унося меня обратно в мир бреда и теней. Но на этот раз я не сопротивлялся. Потому что теперь я знал, что когда я вынырну, она будет там. Моя фея. Мое спасение. И моя погибель.