Глава 15. Хрупкое перемирие

Я не помнила, когда уснула. Один момент я сидела в кресле, слушая его прерывистое, но ровное дыхание, следя за тенями, пляшущими на стенах от огня в камине, а следующий — меня поглотила черная, бездонная усталость. Не физическая, а душевная, вымотавшая до самого дна. Меня разбудило ощущение. Теплое, тяжелое, лежащее на моей руке. Я медленно открыла глаза, и мир проплыл передо мной, нечеткий и размытый. Свет раннего утра, бледный и холодный, пробивался сквозь щели в тяжелых шторах. И тогда я поняла, что это было. Его рука. Его большая, сильная рука лежала поверх моей, лежавшей на подлокотнике кресла. Он лежал на боку, повернувшись ко мне, его пальцы слегка сжимали мои. Во сне его лицо было лишено привычной жесткости. Глубокие морщины вокруг рта и глаз разгладились, делая его моложе. Темные волосы были влажными от пота и прилипли ко лбу. Он дышал глубоко и ровно. Лихорадка отступила. Я замерла, боясь пошевелиться. Его прикосновение было… простым. Человеческим. В нем не было ни собственничества, ни угрозы, ни той демонстративной силы, которой он обычно окружал себя. Он просто держал мою руку, как будто это был якорь, удерживающий его в реальности. Как будто я была этим якорем. И самое ужасное было в том, что мне не хотелось ее убирать. Это осознание ударило с силой физического толчка. Я сидела здесь, в спальне мужчины, который похитил меня, и позволяла ему держать мою руку. И мне было… спокойно. Впервые за все дни, проведенные в этом доме, мое сердце не колотилось в панике, а билось ровно и медленно. В горле не стоял ком страха. Была только оглушительная тишина и тепло его кожи на моей. Я осторожно попыталась высвободить руку, но его пальцы инстинктивно сжались сильнее, словно боясь отпустить. Во сне он что-то пробормотал, неразборчивое. Я застыла, ожидая, что он проснется. Но он лишь глубже погрузился в подушку, и его хватка снова ослабла. Я осталась сидеть, парализованная этим простым жестом. Что со мной происходило? Стокгольмский синдром? Профессиональная деформация? Или что-то более сложное и пугающее? Я смотрела на него и видела не монстра, а человека. Очень одинокого. Очень раненого. И такую же жертву своих демонов, как и я — своей. Солнце поднялось выше, и комната наполнилась серым, рассеянным светом. Где-то вдалеке послышались звуки просыпающегося дома — приглушенные шаги, звон посуды. Реальность медленно, но неумолимо возвращалась. Я снова попыталась убрать руку, на этот раз более решительно. Мои пальцы высвободились из-под его ладони. На коже осталось ощущение тепла, почти жара. Я встала, мои кости и мышцы заныли от неудобной позы. Я потянулась, чувствуя, как скованность уступает место дрожи — дрожи осознания того, что я только что сделала. И чего не сделала. Я должна была уйти. Немедленно. Пока он не проснулся. Пока эта хрупкая, обманчивая идиллия не разбилась о суровость дня. Я на цыпочках направилась к двери, бросив на него последний взгляд. Он спал. Все так же беззащитно и глубоко. И в этот момент я поймала себя на мысли, что надеюсь, ему не больно. Что рана не воспалится. Что он выздоровеет. Черт возьми. Черт возьми. Я выскользнула в коридор. Воздух здесь показался холоднее, реальность — жестче. Миссис Харгривз появилась из ниоткуда, как всегда. —Мисс Спаркл. Вам позавтракать в комнату? — ее взгляд скользнул по моей помятой одежде, но, как всегда, не выразил ничего. — Да, — прошептала я. — И… душ. Пожалуйста. Вернувшись в свою комнату, я первым делом сняла с себя кардиган и джинсы — ту самую одежду, в которой сидела рядом с ним всю ночь. Они пахли дымом, лекарствами и его потом. Я бросила их в угол, как будто они были свидетельством преступления. Под струями почти обжигающе горячей воды я пыталась смыть с себя остатки той ночи. Запах его крови, который, казалось, въелся в мою кожу. Ощущение его руки на моей. Память о его лихорадочном бреде, в котором он говорил со мной, спрашивал «почему?». Почему? Этот вопрос теперь горел и во мне. Почему я осталась? Почему позволила ему держать мою руку? Почему сейчас, стоя под душем, я чувствовала не отвращение, а странную, сокрушительную грусть? Завтрак стоял на столе, когда я вышла. Чай, омлет, тосты. Я села и механически начала есть. Еда была безвкусной. Все вокруг казалось безвкусным и блеклым после той насыщенной, почти сюрреалистичной ночи. Я думала о его демонах. О тех тенях, что он видел в бреду. Он говорил о страхе. О холоде. О том, что клялся никогда больше не бояться. Я всегда думала о таких, как он, как о рожденных из насилия, как о нечто нечеловеческом. А он был просто мальчиком, который прятался в руинах и боялся. Что превратило того мальчика в Джо Блэка? Жестокость мира? Или он сам выбрал этот путь, единственный, который, как ему казалось, даст ему силу? Мой разум, воспитанный на логике и науке, отчаянно пытался найти рациональное объяснение моим чувствам. Стокгольмский синдром. Да, это было очевидно. Но было ли это все? Было ли это тем самым, что заставляло мое сердце сжиматься при мысли о его боли? Дверь в мою комнату открылась, не постучав. Я вздрогнула и обернулась, ожидая увидеть миссис Харгривз. Но это был он. Он стоял на пороге, бледный, как смерть, опираясь на костыль. На нем был темный халат, распахнутый на груди, обнажая белую повязку на плече. Его волосы были мокрыми, как будто он тоже пытался смыть с себя ночь. Но его глаза… его глаза были чистыми. Ясными. И в них читалась та же буря, что бушевала во мне. Мы молча смотрели друг на друга через всю комнату. Слишком много слов висело в воздухе между нами. Слишком много невысказанного. — Ты осталась, — наконец произнес он. Его голос был тихим, без привычной повелительной нотки. — Ты просил, — ответила я, и мой собственный голос показался мне хриплым. — Я много чего прошу, — он усмехнулся, но в усмешке не было злобы. Была усталость. — Но ты не всегда выполняешь мои просьбы. Он сделал неуверенный шаг вперед, и я инстинктивно встала, готовая подойти, поддержать. Но я заставила себя остаться на месте. Это была опасная грань. — Как ты себя чувствуешь? — спросила я, возвращаясь к своей врачебной роли. Это была безопасная территория. — Как будто меня переехал грузовик. А потом развернулся и сделал это еще раз, — он тяжело опустился в кресло у камина, откинув голову на спинку. — Спасибо. За то, что… не дала этому грузовику добить меня. — Это моя работа, — сказала я автоматически. — Нет, — он посмотрел на меня, и его взгляд был тяжелым, полным смысла. — Вчера это было не просто работой. Ты могла позволить Миллеру меня добить. Или сделать что-то не так. Сознательно. Но ты этого не сделала. Я не нашлась, что ответить. Он был прав. У меня был шанс. И я не воспользовалась им. — Почему, Анастейша? — он задал тот самый вопрос, что витал в воздухе всю ночь. — Почему ты спасла меня? Снова. Я отвернулась, глядя на пылающие угли в камине. Что я могла ему сказать? Что не знала сама? Что это была смесь инстинкта, профессиональной гордости и чего-то еще, чего я не понимала и боялась? — Я не могу быть твоим палачом, Джо, — наконец выдохнула я. — Даже если ты — мой. Он молчал так долго, что я решила, что он потерял сознание. Но когда я обернулась, он смотрел на меня с таким сложным выражением, что у меня перехватило дыхание. В его глазах была боль. Понимание. И что-то похожее на… уважение. — Тогда, возможно, нам нужно найти другой способ сосуществовать, — произнес он тихо. — Потому что я тоже не могу быть твоим палачом. Больше не могу. Эти слова повисли в воздухе, такие же хрупкие и невероятные, как утренний свет. Это не было капитуляцией. Это было перемирие. Признание того, что игра, в которую мы играли, зашла в тупик и принесла только боль им обоим. — Что это значит? — прошептала я. — Я не знаю, — честно ответил он. — Но я знаю, что не хочу просыпаться от кошмаров и не видеть тебя рядом. Я знаю, что не хочу, чтобы ты смотрела на меня с ненавистью. И я знаю… — он сделал паузу, словно набираясь смелости. — Я знаю, что твоя рука в моей была единственным, что держало меня в этой ночи. И я не хочу это терять. Я смотрела на него, и стена, которую я так тщательно выстраивала, дала трещину. Не рухнула, нет. Но в ней появилась брешь. И через эту брешь лился свет. Страшный, опасный, но такой живой. — Я не обещаю, что все будет легко, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я ничего не обещаю, — парировал он. — Но я прошу дать нам шанс. Найти этот… другой способ. Он поднялся с кресла, опираясь на костыль. Его лицо исказилось от боли, но он не издал ни звука. —Отдохни, Анастейша. Ты заслужила. Он вышел, оставив меня одну с гудящей тишиной и хаосом в моей душе. Он не предлагал мне свободы. Не просил прощения. Он предложил нечто более сложное и опасное. Перемирие. Возможность. Шанс. И самый ужасный вопрос был теперь не в том, хочу ли я этого. А в том, что я буду делать, если этот шанс окажется реальным. И смогу ли я когда-нибудь снова стать прежней Анастейшей Спаркл, если приму его. Взглянув в окно, я увидела, что день встал над осенним парком, холодный и ясный. Все было таким же, как вчера. Но для меня все изменилось. Навсегда.