Глава 17. Грань доверия

Следующие несколько дней стали для меня странным подобием жизни. Дверь в мою комнату больше не запиралась. Я могла выйти в коридор, спуститься в библиотеку, пройтись по внутреннему двору — всегда под ненавязчивым, но неусыпным наблюдением. Но это уже не было похоже на тюремный надзор. Скорее на защиту. Или на иллюзию защиты, в которую я все еще боялась поверить. Впервые за долгое время я смогла по-настоящему выспаться. Проснуться не от адреналинового всплеска, а от солнечного луча, пробивающегося сквозь шторы. Надеть свои собственные джинсы и свитер, почувствовав знакомую ткань на коже. Это были простые, бытовые вещи, но после недель лишений они ощущались как величайшая роскошь. Я находила его в библиотеке, сидящим в кресле у окна с книгой. Он все еще был бледен, движения оставались осторожными, но сила постепенно возвращалась к нему. Мы почти не разговаривали в эти первые дни. Иногда я просто садилась напротив, беря с полки какую-нибудь книгу, и мы часами сидели в тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и мерным тиканьем напольных часов. Это молчаливое соседство было не менее значимым, чем наши прежние словесные баталии. Оно было наполнено невысказанными вопросами и пристальным изучением друг друга. Я наблюдала, как он читает — его сосредоточенность, легкую тень усталости вокруг глаз. Чувствовала, как его взгляд скользит по мне, когда он думал, что я не замечаю. Однажды днем, когда я проверяла его повязку, наши пальцы случайно соприкоснулись. Мы оба замерли. Не отдернули руки. Просто стояли так, в тишине библиотеки, и смотрели друг на друга. Воздух между нами сгустился, наполнившись тысячью невысказанных слов. — Заживает хорошо, — наконец произнесла я, отводя взгляд и возвращаясь к своей врачебной роли. Мне нужно было укрыться за ней, как за щитом. — Спасибо, — сказал он тихо, его голос был глубже обычного. В тот вечер он не пришел на ужин. Миссис Харгривз сообщила, что у него срочные дела. Я ела одна в столовой, и огромный стол казался непропорционально пустым. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, и чувствовала странное беспокойство, когда их не было слышно. Позже, уже ночью, я услышала сдержанные голоса из его кабинета. Лео и еще пара человек. Говорили о каких-то «поставках», «границах», «непредвиденных обстоятельствах». Я стояла за своей дверью, чувствуя, как реальность, от которой он пытался меня оградить, прорывается сквозь стены. Его мир был миром насилия и опасности. Миром, который я ненавидела. И тем не менее, я беспокоилась о нем. Беспокоилась, что его рана откроется, что он переутомится, что эти «непредвиденные обстоятельства» принесут ему новый вред. Это осознание заставило меня содрогнуться. Когда же это случилось? Когда я начала заботиться о его благополучии? На следующее утро я застала его в зимнем саду. Он сидел на каменной скамье у фонтана, смотря на воду, и его поза выражала такую глубокую усталость, что у меня сжалось сердце. — Тебе не следовало вставать, — сказала я, подходя. Он обернулся, и на его лице на мгновение мелькнуло облегчение. —Мне нужно было… отдышаться. От людей. От проблем. Я села рядом, оставив между нами дистанцию. —Твои дела… все в порядке? Он горько усмехнулся. —Всегда есть проблемы, Анастейша. Это как игра в whack-a-mole. Ты устраняешь одну, и тут же появляются две новых. — Зачем ты это делаешь? — спросила я, прежде чем смогла остановить себя. — У тебя есть все. Деньги, власть. Почему бы не уйти? Не начать все заново? Он посмотрел на меня с печальной улыбкой. —Ты думаешь, это так просто? Я не могу просто «уйти». Слишком много людей зависят от меня. Слишком много людей хотели бы меня видеть мертвым. Это не бизнес, который можно продать. Это лабиринт, из которого нет выхода. Только вперед. Или вниз. В его словах не было жалости к себе. Была лишь холодная, безжалостная констатация факта. И впервые я по-настоящему увидела его не как тирана, а как пленника. Пленника системы, которую он сам и создал. — Я видел кое-что сегодня утром, — сказал он после паузы, меняя тему. Его взгляд смягчился. — В саду. Покажи. Он повел меня по тропинке к дальнему углу зимнего сада, где за большим листом монстеры пряталось гнездо с тремя крошечными, почти голыми птенцами. —Дрозды, — прошептал он. — Они устроили гнездо прямо под крышей. Никто их не трогает. Мы стояли и смотрели, как птенцы, слепые и беспомощные, тянули свои шеи к невидимой матери. Это было так хрупко, так далеко от его обычного мира. И то, что он показал это мне, что поделился этим крошечным, личным чудом, значило для меня больше, чем все его прежние слова и обещания. — Спасибо, — прошептала я. — За что? — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела искреннее недоумение. — За то, что показал. На обратном пути в дом он нечаянно коснулся моего локтя, помогая мне переступить через порог. Его прикосновение было легким, почти робким. И на этот раз я не отпрянула. Я позволила ему. Вечером мы снова ужинали вместе. На этот раз в небольшой гостиной, перед камином. Мы говорили о книгах. О музыке. О путешествиях, в которых никто из нас никогда не был. Это были безопасные, нейтральные темы, но за ними стояло нечто большее — попытка найти общий язык, точки соприкосновения в мирах, которые были так радикально различны. Когда я поднялась в свою комнату, я поняла, что провела весь день, не думая о побеге. Не думая о мести. Я думала о нем. О тени боли в его глазах, когда он говорил о своем лабиринте. О нежности в его голосе, когда он показывал мне птенцов. О тепле его руки на моем локте. Я стояла перед зеркалом и смотрела на свое отражение. Я все еще была Анастейшей Спаркл, хирургом, женщиной с волей и принципами. Но я также была женщиной, которая начинала видеть человека в своем похитителе. Женщиной, которая, против всякой логики и здравого смысла, начинала ему доверять. Это было страшно. Возможно, самое страшное, что я когда-либо чувствовала. Потому что я стояла на краю пропасти, зная, что следующий шаг может изменить все. И я больше не была уверена, хочу ли я отступать.