Глава 19. Беспокойство в тишине

Тишина в комнате была обманчивой. Снаружи — лишь шепот ночного ветра и редкие скрипы старого дома. Внутри — оглушительный гул моих собственных мыслей, таких громких, что, казалось, они должны разбудить весь особняк. Сон не шел. Я ворочалась с боку на бок, пытаясь найти удобное положение, но комфорта не было ни в одной позе. Одеяло душило, подушка жгла щеку, а простыни казались колючими. Я сбрасывала их с себя, чтобы через минуту снова натянуть до подбородка, дрожа от внезапного озноба, хотя в комнате было тепло. Образы дня проносились передо мной калейдоскопом, навязчивые и яркие. Его рука на моем локте. Мимолетное, почти невесомое прикосновение, которое оставило на коже ощущение жара. Его глаза, когда он показывал мне тех птенцов — не ледяные и оценивающие, а... мягкие. Заинтересованные. Человечные. «Что со мной происходит?» — этот вопрос бился в висках в такт бешено колотившемуся сердцу. Я закрывала глаза, и передо мной вставало его лицо, каким я видела его за ужином. Он смеялся над каким-то моим замечанием о классической литературе, и в тот момент морщинки вокруг его глаз были следами не гнева или напряжения, а искренней улыбки. Он был чертовски красив. Опасно красив. И я, как дура, позволила себе это заметить. Позволила себе увидеть в нем мужчину, а не тюремщика. Я села на кровати, обхватив голову руками. Это был Стокгольмский синдром. Должен был быть. Рациональная часть моего мозга, та, что была хирургом, требовала поставить именно этот диагноз. Объяснение было простым и логичным: жертва начинает испытывать симпатию к своему мучителю. Механизм выживания. Но почему тогда это чувство было таким... сложным? Почему оно было смешано не со страхом, а с каким-то щемящим любопытством? С желанием понять, что творится за этой маской силы и контроля? С этой дурацкой, необъяснимой тревогой за него, когда я услышала голоса в его кабинете? Я встала и подошла к окну, раздвинув тяжелые портьеры. Луна, бледная и холодная, висела над спящим парком. Где-то там, в другом крыле этого огромного дома, он спал. Или тоже не спал? Что он думал? Было ли это для него просто новой игрой? Более изощренной тактикой, чтобы сломить меня окончательно, заставив добровольно отказаться от борьбы? Я вспомнила, как его пальцы коснулись моей руки в библиотеке. Не было никакой необходимости в этом прикосновении. Оно было... искажающим. Ищущим. И мое тело отреагировало на него не отвращением, а всплеском чего-то теплого и тревожного в самой глубине живота. Предательское тело. Предательское сердце. «Он похитил тебя. Лишил свободы. Угрожал», — твердила я себе, пытаясь вызвать в памяти прежний гнев. Но гнев был вязким и далеким, как воспоминание о чужой жизни. На его месте было что-то другое. Что-то вроде... понимания. Понимания его одиночества. Его собственной западни. Я начала ходить по комнате взад-вперед, как пантера в клетке. Мне нужно было принять решение. Держаться за свою ненависть как за якорь, единственный, что у меня оставался? Или отпустить ее и поплыть по этому опасному, неизведанному течению, рискуя разбиться о скалы? Мысль о том, чтобы снова надеть маску врага, вызывала у меня тошноту. Это требовало энергии, которой у меня больше не было. Но мысль позволить этим новым, путаным чувствам расти и крепнуть — пугала до потери пульса. Я подошла к зеркалу. В полумраке мое отражение было бледным призраком с огромными глазами. «Кто ты?»— прошептала я своему отражению. Ответа не было. Была только усталость. Глубокая, всепроникающая усталость от борьбы. И тихий, настойчивый голос где-то внутри, который шептал, что, возможно, эта борьба была не только с ним. Но и с самой собой. С той частью меня, что откликнулась на его уязвимость. На его попытку стать другим. Я вернулась в постель, уткнувшись лицом в подушку. Завтра будет новый день. Новый шаг в этой непонятной реальности. Мне нужно было сохранять бдительность. Помнить, кто он и кто я. Но когда я наконец провалилась в беспокойный, прерывистый сон, мне приснился не кошмар. Мне приснился зимний сад, пение птиц и его рука, лежащая на моей. И во сне это не было страшно. Это было мирно. А утром я проснулась с тяжелой головой и одним ясным осознанием: граница между ненавистью и чем-то иным стала призрачно тонкой. И я стояла на этой границе, боясь сделать шаг в любую сторону. Потому что любой шаг теперь вел в неизвестность. И самый страшный вопрос был не в том, что он со мной сделает. А в том, что я готова была позволить ему сделать.