Глава 25. Предел терпения

Она вошла в кабинет так тихо, что я не сразу услышал. Я сидел, уставившись в пустоту, пытаясь заглушить голоса в голове — те самые, что твердили мне о слабости, о глупости, о непростительной ошибке. Но когда я поднял взгляд и увидел ее в дверном проеме, все мысли разом ушли. Боже, какая же она была красивая. В мягком свете лампы ее короткие темные волосы отливали медью, а зеленые глаза казались бездонными. В своем простом платье она выглядела одновременно хрупкой и невероятно сильной. Эта чертовская, сводящая с ума смесь нежности и стойкости, что привлекала меня с самого начала. «Джо», — произнесла она, и мое имя на ее устах прозвучало как приговор и как спасение. Я молча наблюдал, как она подходит, как ее пальцы — эти умелые, точные пальцы хирурга — начинают свою работу. Каждое ее прикосновение к моей коже было одновременно пыткой и блаженством. Я чувствовал жар, исходящий от ее рук, слышал ее ровное дыхание, и все мое существо кричало о том, как сильно я хочу прикоснуться к ней. Не как пациент к врачу. Как мужчина к женщине. Когда ее пальцы задрожали на застежке бинта, что-то во мне сорвалось с цепи. Все эти дни терпения, все эти ночи, проведенные в борьбе с собой, все эти моменты, когда я отступал, боясь спугнуть хрупкое доверие — все это достигло своего предела. «Позволь», — прошептал я, и моя рука закрыла ее маленькую, дрожащую ладонь. Прикосновение было как удар током. Ее кожа оказалась такой же мягкой, как я и представлял, но в тысячу раз более живой. Я чувствовал биение ее пульса под своими пальцами, и это сводило с ума. «Анастейша», — выдохнул я, поднимаясь, все еще не отпуская ее руку. Мы стояли так близко, что я мог разглядеть каждую ресницу, каждую веснушку на ее коже. Ее губы — эти чертовски соблазнительные, упрямые губы — были приоткрыты в немом вопросе. Я видел страх в ее глазах, но не отвращение. Никогда не отвращение. «Я не должен», — прошептал я, но уже знал, что это ложь. Я должен был. Иначе я сойду с ума. Моя рука сама потянулась к ее лицу. Я боялся, что мои грубые, изуродованные шрамами пальцы осквернят ее совершенство. Но когда я коснулся ее щеки, она не отпрянула. Наоборот — ее глаза закрылись, и она едва заметно выдохнула, как будто ждала этого. Ждала так же долго, как и я. И тогда я сдался. Мои губы коснулись ее сначала осторожно, почти несмело, пробуя, проверяя. Но когда ее губы ответили мне — сначала неуверенно, потом с нарастающей уверенностью — что-то во мне сломалось и перестроилось заново. Этот поцелуй был не похож ни на один другой в моей жизни. В нем не было голой страсти или желания обладать. В нем была... надежда. Прощение. Признание. Ее губы были мягкими и сладкими, и я чувствовал, как все мои demons отступают перед этим вкусом. Я притянул ее ближе, чувствуя, как ее тело прижимается к моему. Она была такой хрупкой в моих объятиях, но в ее ответном прикосновении была сила, которая заставила мое сердце биться как сумасшедшее. Ее руки вцепились в мои плечи не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, и это осознание было для меня дороже любой победы. Когда мы наконец разорвали поцелуй, я не отпускал ее, прижимая лоб к ее лбу. Мы оба дышали так, словно только что избежали смертельной опасности. Возможно, так оно и было. Я смотрел в ее глаза — темные, расширенные от возбуждения, но ясные — и видел в них не раскаяние, не страх, а то же изумление, что чувствовал сам. «Ты...» — попытался я сказать, но слова застряли в горле. Что я мог сказать? Что это изменило все? Что теперь я никогда не смогу отпустить ее? Что этот поцелуй стал точкой невозврата для нас обоих? Она положила палец мне на губы, заставляя замолчать. И в этом жесте была такая нежность и понимание, что у меня сжалось сердце. Я снова поцеловал ее, на этот раз медленнее, глубже, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог выразить словами. Все сожаления и все надежды. Все обещания, которые еще не был готов произнести. Когда она вышла из кабинета, я остался стоять посреди комнаты, все еще чувствуя вкус ее губ на своих, тепло ее тела на своих руках. И впервые за долгие годы я почувствовал не пустоту, а нечто иное. Нечто теплое и живое. Этот поцелуй не решал наших проблем. Не стирал прошлого. Но он изменил все. Потому что теперь я боролся не за то, чтобы обладать ею. Я боролся за то, чтобы быть достойным того света, что она принесла в мою жизнь. И это было страшнее и прекраснее любой битвы за власть. Я подошел к окну и посмотрел на темный сад. Где-то там, в этом жестоком мире, существовала она — Анастейша Спаркл. И теперь она была не просто моим долгом или навязчивой идеей. Она была моим выбором. И я готов был заплатить любую цену за то, чтобы этот выбор стал и ее.