Глава 27. Цена возвращения

Машина медленно катила по подъездной аллее, и я смотрел на освещенные окна особняка, чувствуя тяжесть, давящую на плечи куда сильнее, чем любая физическая усталость. Два дня. Всего два дня вне этих стен, но каждый час казался вечностью. Я вел переговоры, устранял угрозы, принимал решения, которые могли стоить жизней, и все это время в голове у меня была только она. Ее лицо, когда я уезжал. Тень беспокойства в ее глазах, которую она пыталась скрыть. Это было новой, опасной слабостью. Раньше, уезжая, я думал только о деле. О власти. О контроле. Теперь же мой разум был разделен, и эта разделенность могла стоить мне всего. На встрече с ирландцами я чуть не упустил важную деталь в договоре, потому что в голове проносился образ ее улыбки. При разборе конфликта между своими людьми я поймал себя на том, что думаю не о том, как лучше наказать виновного, а о том, что она сказала бы, узнав о жестокости моего решения. Я стал уязвим. И в моем мире уязвимость — это смертный приговор. Машина остановилась. Я вышел, чувствуя холодный ночной воздух, но внутри горел огнем противоречий. Часть меня жаждала увидеть ее, убедиться, что с ней все в порядке, погрузиться в тот хрупкий мир, который мы начали создавать. Другая часть — та, что выжила в бесчисленных войнах, — кричала, что это безумие. Что я должен дистанцироваться. Вернуть стены. Защитить себя. И ее. Я вошел в холл, и первое, что я увидел, была она. Она стояла в центре зала, бледная, с растрепанными волосами, в помятой одежде. На ее щеках блестели следы высохших слез. Она выглядела так, будто не спала все эти дни. Так, будто провела их в агонии ожидания. И в этот момент все мои сомнения, все расчеты и попытки самозащиты рухнули. Рухнули перед простым, ужасающим фактом: она волновалась за меня. Искренне, глубоко волновалась. «Ты не спала», — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций. Я видел, как она смотрит на меня, как ее грудь тяжело вздымается, как дрожат ее пальцы. Она была воплощением того страха, что я сам чувствовал все эти дни — страха потерять. Она кивнула, не в силах говорить. И этот простой жест сказал мне больше, чем любые слова. Я отбросил портфель. Он упал на пол с глухим стуком, но я уже не обращал на это внимания. Весь мир сузился до нее. До этого хрупкого, прекрасного существа, которое, против всякой логики, начало заботиться о монстре. Я закрыл расстояние между нами и притянул ее к себе. Ее тело дрожало, и она прижалась ко мне с такой силой, как будто боялась, что я исчезну. Я чувствовал биение ее сердца — частое, тревожное. Оно стучало в такт моему собственному. «Я вернулся, — прошептал я в ее волосы, вдыхая ее запах — смесь слез, бессонницы и чего-то неуловимо ее. — Я всегда буду возвращаться к тебе». Это была клятва. Самая страшная и самая честная клятва в моей жизни. Потому что я говорил ее не как глава клана, способный управлять реальностью. Я говорил ее как человек, который наконец-то нашел нечто большее, чем власть. И был готов на все, чтобы защитить это. Мы стояли так, кажется, целую вечность. Она не плакала, просто дышала, прижавшись лицом к моей груди, а я гладил ее волосы, чувствуя, как напряжение постепенно покидает ее тело. Но внутри меня бушевала буря. Что я сделал? Я превратил ее из пленницы в заложницу. Не своих стен, а своих чувств. Теперь любая угроза, нависающая надо мной, нависала и над ней. Любая пуля, предназначенная мне, могла поразить и ее. Эта мысль была невыносимой. «Пойдем, — тихо сказал я, отпуская ее, но беря за руку. — Ты должна поесть. И поспать». Она позволила вести себя в столовую, где миссис Харгривз, не проявляя ни малейшего удивления, уже накрывала на стол. Я сидел напротив нее и смотрел, как она ест — медленно, механически, все еще находясь во власти пережитых эмоций. Она была так чертовски красива. Даже сейчас, измученная и бледная. Ее красота была не в идеальных чертах, а в этой хрупкой, человеческой правде. В способности чувствовать так глубоко. В этой силе, что позволила ей ненавидеть меня, а затем, против всякого смысла, начать волноваться за меня. «Что случилось?» — наконец спросила она, поднимая на меня взгляд. Ее глаза были прозрачными, как всегда, когда она была искренней. Я мог бы солгать. Сказать, что это были просто переговоры. Обычные дела. Но я не мог. Не после того, как видел ее страх. «Была... некоторая напряженность, — сказал я, выбирая слова. — Один из моих людей решил, что может действовать в одиночку. Потребовалось время, чтобы убедить его в обратном». Я не стал говорить, что «убеждение» включало в себя два трупа и демонстрацию силы, которая оставила холодный осадок даже у меня в душе. Не стал говорить, что пуля пролетела в сантиметре от моей головы, когда я выходил из машины. Она не должна была знать эти детали. Не должна была нести этот груз. «Он... жив?» — спросила она, и в ее голосе не было осуждения. Был лишь усталый интерес. Врача, привыкшего к последствиям насилия. «Нет», — коротко ответил я, и она кивнула, как будто ожидала этого. Ее понимание было хуже любого осуждения. Потому что оно означало, что она принимает ту часть меня, которую я сам ненавидел. После ужина я проводил ее до комнаты. Она остановилась на пороге, все еще держа меня за руку. «Не уходи», — прошептала она. — «Не сегодня». И я остался. Не как любовник, жаждущий близости. А как защитник. Как опора. Я лежал рядом с ней на кровати, просто держа ее за руку, пока ее дыхание не стало ровным и глубоким. Она спала, а я бодрствовал, глядя в потолок и думая. До нее моя жизнь была простой. Я был хищником в мире добычи. Правила были ясны: убей или будь убит. Предай или будь предан. Но она принесла с собой третий вариант. Любовь. И этот вариант был самым опасным из всех. Я смотрел на ее спящее лицо, на темные круги под глазами, на расслабленные губы, и клялся себе, что сделаю все, чтобы оградить ее от своего мира. Чтобы тот страх, что я видел в ее гласах сегодня, никогда больше не возвращался. Но я также знал, что это было невозможно. Потому что я был частью этого мира. И теперь она была частью меня. Когда первые лучи солнца пробились сквозь шторы, я осторожно высвободил свою руку и вышел из комнаты. Мне нужно было вернуться к делам. К той жизни, что пыталась отнять у меня ее. Но теперь у меня была причина бороться с удвоенной силой. Спускаясь в кабинет, я почувствовал тяжесть ответственности, какой не чувствовал никогда прежде. Раньше я отвечал только за себя. Теперь я отвечал за нее. За ее безопасность. За ее покой. За тот свет, что она принесла в мою жизнь. И я знал, что готов на все, чтобы защитить это. Даже если это означало стать еще более жестоким. Еще более безжалостным. Даже если это означало погрузиться во тьму еще глубже, чтобы она могла оставаться на свете. Потому что она стоила того. Стоила моей души. И если когда-нибудь передо мной встанет выбор между ней и всем остальным миром, у мира не будет ни малейшего шанса.