Глава 29. Глубина причастия

Она заснула в моих руках. После того как слова иссякли и слезы высохли, она просто обмякла, истощенная эмоционально, и я отнес ее в спальню. Она не сопротивлялась, не пыталась сохранить лицо. Она просто доверилась мне всей тяжестью своего израненного прошлого. Я сидел рядом с ней на кровати, наблюдая, как ее грудь равномерно поднимается и опускается, и чувствовал, как во мне кипит ярость. Холодная, целенаправленная ярость, какой я не испытывал никогда. Я хотел найти каждого, кто причинил ей боль, и разорвать их на куски. Я хотел стереть с лица земли тот детский дом, каждый кирпич, каждого сотрудника, который смотрел сквозь пальцы на ее страдания. Но я не мог. Потому что ее мучители были призраками. Одни — мертвы, другие — разбросаны по жизни, недосягаемые для мести. И эта беспомощность di fronte al suo dolore была для меня новой и невыносимой пыткой. Я осторожно провел пальцами по ее щеке, все еще влажной от слез. Она была такой сильной. Чертовски сильной. Пройти через все это и все еще остаться человеком, способным на сострадание, на прощение, на... любовь. Ко мне. К монстру, который добавился к длинному списку тех, кто причинял ей боль. Это осознание было горьким и очищающим одновременно. Я, всегда ставивший себя выше морали, вдруг ощутил жгучую потребность быть лучше. Достойнее. Не для себя. Для нее. Когда она проснулась, уже ближе к вечеру, ее глаза были красными и опухшими, но взгляд — ясным. Она смотрела на меня без тени стыда или сожаления о своей откровенности. — Ты все еще здесь, — прошептала она. —Я никуда не уйду, — ответил я, и это была не просто фраза. Это был обет. Мы спустились в зимний сад. Молча сидели у фонтана, и тишина между нами была лечебной. Не нужно было слов. Мы просто были вместе. Двое поврежденных людей, нашедших друг в друге причал. — Знаешь, что я поняла? — сказала она вдруг, глядя на воду. — Рассказав тебе... это перестало быть таким ужасным. Как будто я вынула занозу, которая сидела во мне годами. — Боль не ушла, — констатировал я, зная это по себе. Шрамы на душе заживают куда дольше, чем на теле. — Нет, — согласилась она. — Но теперь ее кто-то разделяет со мной. И это делает ее... терпимой. Ее слова отозвались во мне глухим эхом. Именно так я чувствовал себя с тех пор, как она вошла в мою жизнь. Она разделила со мной мою тьму. И теперь я разделял ее боль. Мы были зеркальным отражением ран друг друга. Вечером я привел ее в небольшую гостиную, где когда-то пытался запугать ее ужинами. Теперь все было иначе. Огонь в камине, мягкий свет ламп, тихая музыка. Никаких игр. Никаких масок. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела на огонь. Я наблюдал за ней и чувствовал, как что-то во мне тает. Эта хрупкая, но несгибаемая женщина стала центром моего мира. И я был готов на все, чтобы защитить этот хрупкий мир, который мы начали строить. — Я никогда никому не рассказывала этого, — сказала она, не поворачиваясь. — Ни любовникам, ни подругам, ни терапевтам. Боялась, что они увидят во мне жертву. Испорченную вещь. — Ты — самая сильная женщина, которую я когда-либо встречал, — сказал я, и каждое слово было искренним. — И самая прекрасная. Не despite всего, что случилось. А потому что ты прошла через это и осталась собой. Она повернулась ко мне, и в ее глазах стояли слезы, но на этот раз — не от боли. От чего-то иного. —Ты действительно так думаешь? Вместо ответа я встал, подошел к ней и опустился на колени перед диваном. Я взял ее руки в свои и посмотрел ей прямо в глаза. — Анастейша Спаркл, — произнес я, и мой голос был твердым и ясным. — Ты — чудо. И тот факт, что ты позволяешь мне быть рядом, — величайшая честь в моей жизни. Она смотрела на меня, и по ее щекам текли слезы, но она улыбалась. Это была улыбка, полная такого доверия и нежности, что у меня перехватило дыхание. — Встань, — прошептала она. — Пожалуйста. Я поднялся и сел рядом. Она прижалась ко мне, положив голову мне на плечо. —Просто подержи меня, — попросила она. — Просто сегодня. Без прошлого. Без будущего. И я держал ее. Мы сидели так часами, пока огонь в камине не начал угасать. Иногда она тихо говорила — не о боли, а о мелочах. О книгах, которые любила в детстве. О первом успешной операции. О том, как впервые поняла, что хочет быть врачом. И я слушал. Впитывал каждое слово, каждую деталь ее жизни, как драгоценность. Потому что она доверяла мне не только свою боль, но и свои радости. Свои надежды. Когда я наконец отнес ее в спальню, она была почти спящей. Я уложил ее, накрыл одеялом и уже хотел уйти, чтобы дать ей пространство, но ее пальцы слабо сжали мою руку. — Останься, — прошептала она. — На всю ночь. И я остался. Разделся и лег рядом, просто обняв ее. Не было страсти, не было желания. Была только потребность быть близко. Чувствовать ее дыхание, ее сердцебиение. Знать, что она в безопасности. Что она спит, и ее сны, я надеялся, были свободны от призраков. Она повернулась ко мне во сне, прижавшись лицом к моей груди, и ее дыхание было теплым на моей коже. И в тот момент я понял, что значит быть по-настоящему близким с кем-то. Это не про секс или власть. Это про то, чтобы держать кого-то, пока он спит, зная все его демоны, и все равно находить его прекрасным. Я не спал почти всю ночь. Охраняя ее сон. Думая. Планируя. К утру я принял решение. Ее откровенность требовала ответа. Не мести — она была невозможна. Но чего-то иного. Какого-то жеста, который показал бы ей, что ее боль не была напрасной. Что она изменила меня. Навсегда. Когда первые лучи солнца упали на ее лицо, я осторожно поцеловал ее в лоб и вышел из комнаты. У меня было дело. Дело, которое я должен был завершить лично. Потому что если я не мог уничтожить призраков ее прошлого, я мог попытаться построить для нее будущее. Будущее, в котором ей больше никогда не будет больно. И я был готов заплатить любую цену, чтобы сделать это реальностью.