Глава 32. Между жизнью и смертью

Машина скорой помощи мчалась по ночному городу, сирена прорезала тишину, как крик раненого зверя. Я сидел на узком сиденьи рядом с носилками, не выпуская ее руки. Ее пальцы были холодными и безжизненными. Под моими ладонями алая кровь продолжала сочиться сквозь марлевую повязку, которую наспех наложил фельдшер. «Давление падает! 80 на 40!» — кричал кто-то. «Пульс слабый, 130!» — отвечал другой. Они суетились вокруг нее, вводили катетеры, подключали капельницы. Но все их действия казались мне беспомощной суетой. Я смотрел на ее лицо — бледное, почти прозрачное, с синевой под глазами. Ее губы, которые всего несколько часов назад улыбались мне, теперь были сжаты в тонкую белую ниточку. «Анастейша, — шептал я, прижимая ее ладонь к своей щеке. — Держись. Прошу тебя». Она не отвечала. Ее веки были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Она выглядела как спящая. Но монитор над ее головой выводил жестокую правду — жизнь утекала из нее с каждым ударом ослабленного сердца. «Мы теряем ее!» — крикнул фельдшер, и в его голосе прозвучала паника. Что-то во мне сломалось. Я наклонился к ней, закрыв ее своим телом, как будто мог защитить от смерти самой силой своей воли. «Нет! — мое слово прозвучало как выстрел в тесном пространстве машины. — Ты не посмеешь! Ты обещала! Ты сказала, что мы найдем другой способ!» Фельдшер попытался оттащить меня, но мой взгляд заставил его отступить. Я был не человеком в этот момент. Я был воплощенной яростью, страхом и отчаянием. И тогда случилось чудо. Ее пальцы дрогнули в моей руке. Слабо, едва заметно. Ее веки затрепетали, и она открыла глаза. Всего на секунду. Ее взгляд был мутным, без фокуса, но он нашел меня. «Джо...» — ее губы прошептали мое имя беззвучно. И тогда я увидел в ее глазах не боль и не страх. Я увидел то же самое, что и в ту ночь, когда она оперировала меня — холодную, стальную решимость врача, борющегося за жизнь. Ее взгляд скользнул по монитору, по капельнице, и ее пальцы снова дрогнули в моей руке, на этот раз слабо сжавшись. «Она... пытается что-то сказать», — пробормотал фельдшер. Я наклонился ниже, почти касаясь ее губ ухом. «Адреналин... — ее шепот был едва слышен, как дуновение ветра. — 1 мг... внутривенно...» Фельдшер замер, уставившись на нее. «Она... она же пациентка!» «Сделайте, как она говорит!» — мой голос не оставлял места для возражений. Они послушались. Ввели адреналин. И случилось второе чудо. Давление на мониторе поползло вверх. 85... 90... 95... Ее глаза снова закрылись, но теперь ее дыхание стало чуть глубже, чуть увереннее. Она не сдавалась. Моя фея, мой ангел, мой врач — она боролась. И она использовала последние крупицы своего сознания, чтобы диктовать им, как спасти ее собственную жизнь. В больнице ее сразу повезли в операционную. Я остался за дверями, в холодном, бездушном коридоре. Моя одежда была в крови. Ее крови. Я смотрел на свои руки, залитые красным, и чувствовал, как меняется реальность. До этого момента я верил, что могу контролировать все. Что моя власть, мои деньги, моя жестокость могут защитить то, что мне дорого. Но сейчас, стоя перед дверью, за которой решалась ее жизнь, я был беспомощен, как ребенок. Лео подошел ко мне, его лицо было мрачным. — Алехандро мертв. Его люди разбежались. Но... — он сделал паузу. — Кто-то должен был сообщить ему о коттедже. Это была утечка. Из наших. Я кивнул, не глядя на него. Меня это не интересовало. Ничего не интересовало, кроме той двери. — Найди его, — сказал я тихо. — И разберись с ним. Не быстро. Лео кивнул и отошел. Я остался один. Прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. Передо мной всплывали образы. Она, смеющаяся на кухне. Она, смотрящая на звезды. Она, доверчиво прижавшаяся ко мне во сне. И последний образ — она, с синяком на щеке и кровью на губах, но с непоколебимой решимостью в глазах. Я разрушил ее жизнь. Дважды. Сначала своей одержимостью. Теперь — своей любовью. Я, который клялся защищать ее, принес ей самую страшную боль. Дверь в операционную открылась. Вышел хирург в зеленом халате, с маской на шее. Его лицо было усталым. — Мистер Блэк? Я выпрямился, сердце заколотилось в груди. — Она жива, — сказал он, и я почувствовал, как подкашиваются ноги. — Пуля прошла навылет, задев подключичную артерию. Мы смогли остановить кровотечение и восстановить сосуд. Но... — он сделал паузу. — Она потеряла очень много крови. Следующие 24 часа будут критическими. Если она переживет их... тогда есть шанс. Я кивнул, не в силах говорить. — Она... необыкновенная женщина, — хирург покачал головой. — Приходя в сознание на несколько секунд, она успевала давать указания. Точные, профессиональные. Она, по сути, руководила своей собственной операцией в те моменты, когда была в сознании. Гордость, острая и болезненная, смешалась с чувством вины. Да, она была необыкновенной. И я чуть не уничтожил это чудо. Мне разрешили увидеть ее в палате реанимации. Она лежала под грудью трубок и проводов, бледная, как мрамор. Дыхание было ровным, но искусственным — ее дышал аппарат. Мониторы вокруг мерцали, показывая жизненные показатели, которые были стабильными, но слишком хрупкими. Я подошел и снова взял ее руку. На этот раз она была теплее. Но все такой же безжизненной. — Прости, — прошептал я, целуя ее пальцы. — Прости меня, Анастейша. Я провел у ее кровати всю ночь. Не отпускал ее руку, говоря с ней, рассказывая о наших планах, о том доме у озера, о звездах, которые мы еще посмотрим вместе. Я умолял ее бороться. Клялся, что если она выживет, я отпущу ее. Отпущу, чтобы она могла жить своей жизнью, без моей тени. На рассвете ее пальцы снова дрогнули в моей руке. Слабо. Почти незаметно. Но этого было достаточно. Я поднял взгляд на монитор. Ее сердечный ритм стал чуть увереннее. Чуть сильнее. Она слышала меня. И она боролась. Когда в палату вошел Лео, его лицо было еще мрачнее. — Мы нашли предателя, — тихо сказал он. — Это Картер. Он работал на Алехандро с самого начала. Картер. Человек, которому я доверял. Который ел за моим столом. Который знал о коттедже. — Где он? — мой голос был спокоен. Слишком спокоен. — В подвале. Ждет. Я посмотрел на Анастейшу. На ее бледное, беззащитное лицо. И почувствовал, как во мне просыпается нечто древнее и жестокое. Нечто, что я пытался похоронить ради нее. — Иди, — прошептала я. Я вздрогнул. Ее глаза были закрыты, губы не двигались. Но я явно услышал ее шепот. Я наклонился ближе. — Иди... и сделай то, что должен, — ее голос был слабым, как эхо, но в нем была та самая сталь, что и в ее взгляде в складе. — А потом... вернись ко мне. Я замер, глядя на нее. Она не просила пощады для предателя. Она не умоляла меня остаться. Она понимала. Понимала меня лучше, чем я сам. Понимала, что эта ярость должна найти выход. И что после этого я смогу вернуться к ней. Очищенный. Или окончательно потерянный. Я поцеловал ее в лоб, чувствуя под губами прохладную кожу. — Я вернусь, — пообещал я. — Всегда возвращаюсь. И я вышел из палаты, оставляя ее в руках врачей и машин. Но теперь я знал — она будет бороться. Потому что она ждала меня. А мне предстояло спуститься в ад. Не для того, чтобы остаться в нем. А для того, чтобы иметь право вернуться к ней. Дверь в подвал закрылась за мной с тихим щелчком. Внутри пахло сыростью, кровью и страхом. Картер сидел на стуле посередине комнаты, его лицо было избито до неузнаваемости. — Босс, я... — он попытался что-то сказать, но я поднял руку, останавливая его. Я подошел к нему, глядя в его распухшие, полные ужаса глаза. — Ты знал, кого ты предаешь, — тихо сказал я. — Ты знал, что она для меня все. — Он угрожал моей семье! — выдохнул он. — А теперь твоя семья останется без тебя, — ответил я, и в моем голосе не было ни злобы, ни ярости. Только холодная, безжалостная правда. — Потому что ты выбрал не ту сторону. Я не стал его пытать. Не стал prolong его страдания. Один точный удар — и все было кончено. Быстро. Милосердно. Больше, чем он заслуживал. Когда я вышел из подвала, солнце уже поднялось над городом. Я стоял во дворе особняка, глядя на свои руки. Они были чистыми. Но я чувствовал на них кровь. Ее кровь. И его кровь. Я не был тем человеком, которого она заслуживала. Я был монстром. И, возможно, всегда им останусь. Но когда я вернулся в больницу и снова взял ее руку, ее пальцы слабо сжали мои. И в этом слабом рукопожатии было все. Прощение. Принятие. Любовь. Она не просила меня измениться. Она принимала меня таким, какой я был. Со всей моей тьмой. Со всей моей жестокостью. И, возможно, в этом и была настоящая любовь. Не искупление. Не изменение. А принятие. И готовность бороться за другого, даже когда все вокруг рушится. Я прижал ее ладонь к своей щеке и закрыл глаза. Битва еще не была выиграна. Но пока она держала меня за руку, я знал — мы будем бороться вместе. До конца.