Глава 13.

❝ У нас проблема. И когда я говорю проблема, я подразумеваю глобальный кризис...❞ Дневники вампира (The Vampire Diaries) Прошла неделя. Тео и Пол приходили каждый день к Эве и подолгу рассказывали, как у них проходит день, что нового произошло. Родители отремонтировали машину, но постоянно звонили в больницу, так как не могли приезжать из-за работы. Они продолжали работать удалённо, писали статьи о раскопках и обнаруженных артефактах. Энни больно было видеть сестру в таком состоянии — каждый раз перед глазами вставал образ Эвы, лежащей на больничной койке больше года назад. Она приходила редко, предпочитая оставаться в коридоре, где не видно было бледного лица сестры и трубок, соединяющих её с мониторами. Новый год они не отмечали. Просто разошлись по комнатам в угрюмом молчании. Праздник без Эвы казался бессмысленным, пустой формальностью. В субботу Энни, Тео, Пол и Эмбри решили прийти вместе. Они договорились рассказать Эве все последние новости, как делали это каждый день. Но в этот раз всё оказалось иначе. Когда они вошли в палату, Эва была в сознании и разговаривала с доктором Калленом. — Эва! — в один голос воскликнули Пол и Тео, сделав шаг вперёд. — Ребята, подождите, — остановил их Карлайл, и в его обычно спокойном голосе прозвучала тревожная нота. — Есть небольшая проблема... — Кто вы? — испуганно спросила Эва, вглядываясь в вошедших. Её глаза, обычно такие живые и тёплые, смотрели на них как на чужих. Карлайл тяжело вздохнул: — Именно об этом я и хотел сказать... — Дейл, ну что ты, — голос Тео дрогнул, в его глазах засверкали слёзы. — Это же я, твой Чип. Пол стоял как громом поражённый. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, когда он прохрипел: — Эй, непокорная... Ты что, правда не узнаёшь нас? Эва смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она словно искала в его лице что-то знакомое. Что-то, за что можно зацепиться. Но не находила. — Простите... — голос Эвы дрогнул. — Я правда не знаю, кто вы. Но не прикасайтесь ко мне... Она вдруг дёрнулась назад, будто испугавшись, и сдёрнула кислородную трубку с лица. — Не трогайте! — закричала она, глаза округлились от страха. — Что происходит?! Почему вы все смотрите на меня так?! Тео застыл с протянутой рукой, не смея подойти ближе. Пол уже шагнул вперёд, но Карлайл мягко положил ладонь ему на грудь, останавливая. — Не нужно. Она напугана. Это может усугубить состояние, — прошептал доктор. Эва обвела всех взглядом — сначала на Тео, потом на Пола, затем заметила Энни. И тут что-то в ней словно оборвалось. — Нет... — прошептала она, сжимая простыню в кулаки. — Нет-нет-нет! Ты… ты тоже тут? Почему ты здесь?! Энни застыла в дверях, бледная, будто призрак. Её губы дрожали, глаза блестели от слёз. Она не ожидала, что сестра... так посмотрит на неё. С таким ужасом. С такой ненавистью. — Эва... я... — НЕ ЗОВИ МЕНЯ ТАК! — закричала Эва, и этот крик пронёсся по палате, как удар молнии. — УХОДИ! УХОДИ ОТСЮДА! Энни сделала шаг назад, будто от удара. Тео в панике обернулся к ней, но та уже отворачивалась, прикрывая рот рукой, чтобы не всхлипнуть вслух. — Я ненавижу тебя, слышишь?! — Эва билась в истерике, слёзы хлынули по щекам. — Ты вызываешь во мне... БОЛЬ! Уходи! УХОДИТЕ ВСЕ! — Дейл... — Тео пытался подойти, но она замахнулась рукой, словно защищаясь. — Хватит! Все, пожалуйста, просто оставьте меня одну... — её голос захлебнулся в рыданиях. — Я не знаю, кто вы. И это всё... это всё неправильно... Она откинулась на подушку, закрыв лицо руками, сжавшись в комок. Её плечи дрожали от всхлипов, из груди вырывались сдавленные всхлипы. Палата наполнилась гнетущей тишиной, нарушаемой только её плачем. — Выйдите, — тихо сказал Карлайл. — Все. Сейчас ей нужен покой. Пол стоял, не двигаясь, взгляд прикован к Эве. Он не мог поверить, что она — его Эва — смотрит на него как на чужого. — Пошли, — Тео взял Пола за рукав. Его голос сорвался. — Пошли, чувак… Энни уже вышла. Она стояла в коридоре, прижавшись к стене, беззвучно рыдая. Эмбри молча обнял её, но она будто не чувствовала прикосновений. А в палате, за закрытой дверью, Эва продолжала плакать. Дверь палаты мягко захлопнулась. В коридоре стояла давящая тишина. Только гул системы вентиляции и редкий щелчок автоматических ламп над головой. Пол прошёл по коридору несколько шагов, потом резко остановился и ударил кулаком в стену. Не сильно, но достаточно, чтобы кожа на костяшках побелела. — Чёрт, — прошипел он, не поворачиваясь. Тео молча подошёл и встал рядом, оперевшись спиной о стену. Пару секунд они просто стояли — оба старались дышать ровно, хотя в груди пульсировало так, словно кто-то держал их сердца в кулаке. — Ты видел её глаза? — выдавил Пол, не глядя на Тео. — Будто она смотрела сквозь меня. Как на пустое место. Тео опустил голову. — Я думал... я правда думал, что если она проснётся, всё станет проще. Даже если медленно. Даже если с болью. Но не так. — Она кричала на Энни, — хрипло сказал Пол. — На свою чёртову сестру. Словно действительно ненавидит её. Ты когда-нибудь слышал, чтобы Эва вообще на кого-то кричала? — Нет, — Тео покачал головой. — Даже когда ты прятал её шоколадки. Пол коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Думаешь, это навсегда? — спросил он вдруг, совсем тихо. — Что она больше не вспомнит нас? Что мы для неё просто... чужие? Тео не сразу ответил. Он смотрел в пол, стиснув зубы. Потом, медленно, поднял взгляд. — Даже если навсегда, я всё равно не уйду. И ты тоже. Пол кивнул, но не сразу. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него беспомощность. — Я просто... я не знаю, как снова завоёвывать её сердце, если она не помнит даже, что оно было моим. — Сначала — просто стань рядом, — сказал Тео. — А потом... потом она вспомнит. Не мозгом — сердцем. Или хотя бы заново в тебя влюбится. Пол посмотрел на него впервые за весь разговор. В глазах был ураган, но внутри уже не буря — только остатки после. — Спасибо, Чип. — Всегда, зефирка. Они снова замолчали. Где-то в палате сработал аппарат, напоминая, что за стеной — человек, которого они любят. Который больше не помнит ни одного из них. Но оба знали: они останутся. Карлайл Каллен аккуратно закрыл дверь палаты, прежде чем обратиться к Энни. Его золотистые глаза смотрели с профессиональным спокойствием, но в них читалось понимание. — Энни, — начал он мягко, — последнее, что помнит ваша сестра — момент, когда вы толкнули её под машину. Она убеждена, что именно из-за этого сейчас находится здесь. Энни сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Голос её звучал хрипло, будто сквозь туман: — Это... это было больше года назад. — Она закрыла глаза, понимая теперь причину панического страха в глазах сестры, её истерику при виде сестры. — Доктор... она... она вспомнит всё? Это не... не навсегда? Карлайл осторожно положил руку на плечо Энни, ощущая, как дрожь пробегает по её хрупкому телу. Его пальцы, обычно такие холодные, сейчас казались тёплыми — или это просто её собственное тело леденело от ужаса? — По нашим наблюдениям, это классический случай ретроградной амнезии, — произнёс он мягко, выбирая слова с вековой осторожностью врача. — В большинстве случаев память возвращается постепенно, как мозаика, складывающаяся из случайных фрагментов. — Его золотистые глаза скользнули к палате, где уже за стеклом Пол в отчаянии жестикулировал, а Тео беспомощно разводил руками перед съёжившейся Эвой. — Но этот процесс... его нельзя ускорить. Энни резко вскинула голову, и в её глазах Карлайл увидел то, что видел бессчётное количество раз за свои бесконечные годы — чистую, невыносимую человеческую боль. — Значит... она помнит только самое ужасное? Только то, как я... — голос Энни разбился о ком в горле, — только моё предательство? Даже для бессмертного доктора этот вопрос прозвучал как удар. На мгновение его безупречное профессиональное спокойствие дрогнуло, и он невольно сжал её плечо чуть сильнее. За стеклом разворачивалась безмолвная драма. Эва вжалась в подушки, её пальцы впились в больничную простыню, когда Пол попытался приблизиться. Тео, обычно такой уверенный, теперь выглядел потерянным, его саркастичные шутки сменились беспомощными жестами. Каждое его движение только усиливал панику Эвы — она отворачивалась, как от чего-то опасного, незнакомого. Карлайл вздохнул, и в этом вздохе звучала тяжесть столетий: — К сожалению, механизмы памяти устроены коварно. Она застряла в моменте наибольшей травмы, — он посмотрел Энни прямо в глаза, — но это не значит, что так будет всегда. Энни медленно опустилась на ближайший стул, её пальцы бесцельно теребили край свитера. — А если... если она никогда не вспомнит? Если я навсегда останусь для неё монстром? — Тогда вам обеим предстоит тяжёлый путь. — В его голосе не было осуждения, только понимание, выкованное веками. — Даже если память не вернётся, чувства могут проложить новый путь. В этот момент из палаты раздался резкий звук — Эва в истерике сбросила со столика поднос с лекарствами. Пол пытался её успокоить, но при каждом его прикосновении она только сильнее забилась в угол кровати. Карлайл мгновенно выпрямился: — Мне нужно туда. Энни... — он колебался секунду, — вам лучше пока остаться здесь. Вид вас может только ухудшить её состояние. Но Энни уже отступала к выходу, её лицо было мокрым от слёз. Последнее, что она увидела — как её сестра, её Эва, смотрела на Пола глазами загнанного зверя, не узнавая в нём того, кто был ей так дорог. ———————— Прошло две недели с момента её «пробуждения». Сегодня Эву выписывали из больницы. Палата была почти пуста. Постель заправлена, цветы в вазе — увядшие, вещи собраны в аккуратную сумку у ног. Эва сидела на краю кровати в чёрной толстовке с капюшоном, который почти скрывал лицо, и нервно перебирала край рукава. Рядом, чуть в стороне, стояли родители. Мать что-то тихо говорила отцу, он кивал, но Эва почти не слушала. Они были здесь. Они волновались. Они ждали этого дня. А она — нет. Дверь отворилась, и в палату вошли Пол и Тео. Без громких слов. Просто молча. Пол держал в руках бумажный стаканчик кофе, Тео — коробку с её любимыми конфетами. Они оба выглядели спокойно. Сдержанно. Как будто знали, что любое лишнее движение может спугнуть её. — Привет, — сказал Тео, и в его голосе была всё та же мягкая, ироничная нотка. — Мы пришли забирать тебя обратно в суровую реальность. В которой школы, сериалы и люди с ужасным музыкальным вкусом. Эва взглянула на него — быстро, настороженно, будто оценивая. Потом перевела взгляд на Пола. Он просто стоял, будто готовый в любой момент шагнуть вперёд — или назад, если она попросит. — Спасибо, что пришли, — тихо ответила она. Голос почти не дрожал. Эва больше не кричала на них и не просила уйти, но между ними повисла тишина — тонкая, ледяная, словно стеклянная стена. Она смотрела на Пола и Тео, будто пытаясь разглядеть в их глазах что-то знакомое, но память упрямо молчала. Энни осталась дома. Она не могла быть там. Не могла снова смотреть в глаза сестре, которая при виде неё начинала дрожать и отстраняться, будто она — чудовище из её самых страшных воспоминаний. Энни пыталась, но каждый раз Эва впадала в панику, и врачи просили оставить её в покое. Теперь Энни сидела у окна, обнимая колени и глядя в одну точку. Сердце стучало, как перед приговором. Как они будут жить вместе? Как она сможет помочь Эве вспомнить, что всё было по-другому? Что они не враги? Что они снова стали сёстрами, даже после всего? Ей хотелось позвонить, написать, приехать — но всё внутри подсказывало: не сейчас. Не дави. Не лезь. Пусть она хотя бы просто дышит свободно. В машине Эва сидела на заднем сиденье между Полом и Тео, смотрела в окно и молчала. Они тоже молчали, не нарушая её тишину. Город промелькивал за стеклом, всё казалось знакомым и чужим одновременно. Внутри неё было опустошение. Плотное, вязкое. Мысли крутились по кругу: Кто они для меня? Почему я чувствую, что могу им доверять… и почему одновременно хочу бежать? Иногда в ней будто загоралась искра — когда Тео отпускал шутку, когда Пол смотрел на неё с той самой, слишком тёплой, слишком настоящей тоской. Она чувствовала: что-то было. Что-то важное. Но в ту же секунду в голове всплывали другие картинки: насмешки, издевательства, предательство. И голос внутри шептал: Не верь. Не вздумай верить снова. Эва закрыла глаза и сделала медленный вдох. Что, если они тоже предадут? Что, если снова боль? А потом — почти неслышно — Тео сказал: — Мы не просим тебя вспомнить нас. Мы просто хотим быть рядом. Пока ты учишься жить заново. И впервые за всё время губы Эвы дрогнули. Не в улыбке. Но уже не в страхе. Просто — в признании того, что она услышала. ———————— Машина медленно остановилась у старого, ухоженного дома с облупившимися ступеньками и потускневшей табличкой на почтовом ящике. Серое небо отражалось в стеклянных окнах, будто в глазах, которые давно ничего не говорили. Эва не шевелилась. Сидела, обхватив рюкзак руками, будто он был щитом. — Это не мой дом, — сказала она, даже не глядя на родителей. — Вы переехали сюда после... — начал отец, но осёкся. — После того, как Энни выписали из клиники. Это был дом твоей прабабушки. Она оставила его нам. Мы подумали, новая обстановка поможет — тебе и Энни. Слово «Энни» вызвало ту же реакцию, что и всегда — что-то ёкнуло внутри, оборвалось, защемило. Эва крепче сжала ремень безопасности. — Мне не помогло, — глухо сказала она, выходя из машины. Внутри было тепло. Воздух пах деревом, сухими травами и пылью. Но запахи не говорили с ней. Не отзывались памятью. Они поднялись на второй этаж. Мама открыла дверь в комнату. Комната была просторной, светлой. В воздухе — запах акрила и бумаги. У окна — мольберт, на нём свежий холст, незаконченный портрет девушки с раскрытым взглядом. На полках — её карандаши, кисти, тюбики с краской, аккуратно разложенные блокноты. Эва замерла. Шагнула внутрь. — Это… мои, — сказала она тихо, подходя к столу. Взяла в руки один из эскизников, полистала. — Почерк мой. Стиль мой. Даже ошибки мои. Но я не помню, как это рисовала. — Всё твоё, — подтвердил отец. — Мы не трогали ничего. — А кто это? — она остановилась на одном из листов. Там был набросок профиля — парень с беспорядочными волосами, насмешливым взглядом. Рядом приписка: «Чип. Пойман с третьей попытки». Тео молча вошёл и застыл у порога. Взгляд их встретился. Эва перевела глаза на рисунок, потом обратно. — Это ты? — спросила она, и в голосе не было агрессии. Только непонимание. — Да, — сказал он тихо. — Ты рисовала меня часто. Иногда — исподтишка. Иногда — потому что говорила, что с моим лицом легко тренироваться на «психологический портрет». — Я бы так и сказала, — слабо усмехнулась она. Без настоящей радости, но всё-таки. Она села на край кровати, прижала к груди альбом. — Я знаю, что я художник. Помню, как всё начиналось. Мои первые работы, конкурс в девятом классе, мою старую мастерскую. Но это — всё равно чужое. Как будто меня кто-то подменил и рисовал от моего имени. Я узнаю руки, но не чувства. Пол присел рядом на пол, не приближаясь. — Чувства вернутся. Или появятся новые. Главное — ты сама всё ещё есть. Эва посмотрела на него, и в её глазах не было ни капли узнавания. — Я хочу, чтобы вы все ушли, — тихо, но чётко произнесла она. — Оставьте меня. Мне не нужна ваша жалость. Мне нужно время. Слова повисли в воздухе, ранящие и безжалостные. Пол почувствовал, как они впиваются в него, словно лезвия. Ему ничего не оставалось, как молча подняться и выйти, унося с собой тяжесть этой новой, незнакомой боли. ———————— Спустя время Эва спустилась вниз и согласилась посидеть со всеми на кухне. Воздух всё ещё был наполнен неловкостью, но она молча приняла чашку чая, чувствуя, как её пальцы понемногу оттаивают от тепла фарфора. Когда чай был допит, Мэри, измождённая после долгого дня в больнице, с тихой улыбкой извинилась и удалилась в свою комнату. Дин, понимая, что Тео нужно отвезти домой, взял ключи от машины и, проходя мимо, коротко кивнул Полу — мол, оставайся, если нужно. Пол остался. Он сидел напротив Эвы за кухонным столом, его пальцы медленно водили по краю пустой чашки. В доме стало тихо — только старые часы на стене отсчитывали секунды, и где-то за окном шуршали листья под лёгким ночным ветерком. — Тебе не нужно меня развлекать, — сказала Эва, но в её голосе не было прежней колкости, только усталость. Пол поднял на неё взгляд. — Я не развлекаю. Я просто... здесь. Он не стал говорить, что боится оставить её одну после всего, что случилось. Не сказал, что каждый раз, когда закрывает глаза, видит её испуганное, потерянное лицо в больничной палате. Вместо этого просто протянул руку через стол, дав ей возможность решить — принять это молчаливое предложение поддержки или оттолкнуть. Эва посмотрела на его ладонь — шершавую, в мелких царапинах и следах от гаечных ключей. Такая твёрдая. Такая надёжная. Такая чужая. И после недолгого, почти неуловимого колебания — она отвернулась и уставилась в окно, за которым медленно гасли отблески заката, оставляя за собой лишь холодную, безразличную синеву.