4. Стихотворение

      За окном было ясное ночное небо. Большой диск полной луны заглядывал прямо в окно комнаты. Сидзуку не могла себе найти места, чтобы лунный свет не падал ей в глаза. Казалось, что он проникает сквозь закрытые веки. Подтянула одеяло почти до макушки и вроде как начала засыпать, но постоянные шорохи, разговоры и возня в соседних комнатах не давали ей окончательно провалиться в сон.       Интересно, каким будет этот сон? Опять ужасы?       Когда последние звуки в стенах общежития утихли, Сидзуку услышала, как дверь в комнату тихо открылась. В комнату проскользнула Канаэ и прошептала:       — Я же обещала зайти!       — Думала, что ты уже спишь, — проговорила сонным голосом.       — Ждала, пока Томоко заснет. Тебе повезло, что с тобой не живет соседка. Она меня так раздражает: везде свой нос сует!       — Думаешь, мне повезло? Очень часто ночью так страшно бывает одной! После этих снов я боюсь снова засыпать.       — Послушай, я тут кое-что разузнала, — Канаэ присела рядом на постель. — В общем, я записала слова, которые слышала позапрошлой ночью от тебя через стенку, и показала старшему брату, он только из Маньчжурии вернулся.       — И что же? — прошептала Сидзуку, совсем не желая узнавать правду.       Когда просила подругу записать слова, если вдруг заговорит ночью, было интересно. Она надеялась, что Канаэ ничего не найдет и все вскоре забудется, как и те сны. Сейчас, когда подруга пришла поделиться с ней ценной информацией, она не хотела ее слышать. Что если она сейчас расскажет что-нибудь страшное?       — В общем, ты говоришь на русском языке! — выпалила Канаэ приглушенным шепотом.       — Но… Нет! Как это возможно?       — Скорее всего, ты где-то слышала эти слова, а ночью твой мозг воспроизвел это, — попыталась успокоить ее.       — Нет, Канаэ… — шепнула онемевшими от ужаса губами. — Я не могу знать этот язык!       — Ты читала газеты, наверное, слышала в Иокогаме от кого-то, просто сейчас не помнишь! — продолжала настаивать на своем.       — Тоже нет. Я не читаю газет, и не знаю о чем говорят на улицах.       — Тогда откуда в твоей голове могли появиться слова на чужом языке?       — Я не знаю, Канаэ! — чуть не плача прошептала она. — Такое впечатление, что кто-то извне вкладывает мне в голову эти сны и, наверное, слова тоже. Мне уже которую ночь подряд снится война!       — Тогда… Тогда я тоже не знаю, — опасливо проговорила она. — Может быть, тебе к доктору надо или в храм сходить? Купи амулет хороший и все пройдет само собой, — своеобразно успокоила ее и посмотрела в сторону двери. — Не тревожься, и не вспоминай кошмары. Спокойной ночи.       Сидзуку осталась одна, понимая, что ее проблема только усугубилась. Впрочем, Канаэ могла все придумать, а ей рассказать для того, чтобы напугать. Но Сидзуку не замечала за ней подобных выходок… С другой стороны, она не могла знать слов на русском языке, тем более, проговаривать их вслух.       Сидзуку укрылась одеялом почти что с головой и продолжила размышлять. Возможно, она и Като-сенсею в тот раз крикнула что-то на русском, отчего он так испугался. Что может быть страшного в этом языке? Вряд ли он может его знать. Скорее всего, в той выходке сыграла неожиданность, а не сама фраза.       Но почему он так странно отреагировал на стихи, которые она рассказывала на уроке? Стихи были чьим-то вольным переводом с английского, да и учитель потом сам продолжил читать. По какой причине он так смотрел, и что могло напугать его в обыкновенном стихотворении?       «Да, должна быть причина его странному поведению!» — подумала Сидзуку, и попыталась заснуть.       

***

      — Госпожа Мориути! — послышался голос Като-сенсея. — Госпожа Мориути, вы меня слышите?       — Ах, д-да, — она едва смогла поднять на него глаза. Сначала подумала, что зовут не ее, или он ошибся, но… Почему-то его оклик подействовал совсем не так, как это должно быть. Сидзуку очень сильно засмущалась и почувствовала, как ее щеки начинают пылать.       — Подойдите пожалуйста в преподавательскую, у меня к вам вопрос.       Все вокруг замерли, прислушиваясь и присматриваясь то к сенсею, то к ней. Сидзуку не могла двинуться с места. Какие могут быть вопросы у него?       — Да, с-сенсей, — промямлила, чувствуя, как сердце забилось под горлом. Еще и солнце светило прямо на нее. Было жарко, и ее красные щеки никак не хотели принимать обычный цвет. Тут была бессильна даже пудра!       Когда сенсей удалился, к ней подошли Нанами и Томоко. Канаэ спешила из другого конца классной комнаты к ней. Остальные девушки сочувственно поглядывали на нее и перешептывались между собой.       — Для чего он тебя зовет? — Томоко первая успела к ней подбежать, на ее лице было написано неподдельное любопытство.       — Скорее всего он хочет поговорить о твоем поведении, — в разговор вступила Нанами.       — Если вам так интересно, пойдемте вместе! — выпалила Сидзуку.       — Я пойду с ней! — встала на ее защиту Канаэ.       Как бы ни было на душе тревожно, ее готовность прийти на выручку вселила в ее сердце немного спокойствия. Они вместе вышли из классной комнаты под любопытные, жалостливые и слегка злорадные взгляды. Однако в преподавательскую позволили зайти только Сидзуку. Канаэ осталась за дверью.       В преподавательской было душно. Като-сенсей сидел за дальним столом, рядом с ним стояла госпожа Ватанабэ, за другими столами работали господин Фогель, Дои-сенсей, и учитель каллиграфии. Сердце Сидзуку окончательно ушло в пятки.       — Госпожа Мориути, — обратился к ней, таким голосом, будто только проснувшись ото сна.       Она слегка поклонилась ему, и вцепилась потными пальцами в папку с тетрадями, которую держала перед собой, как щит.       — Хотел вас спросить насчет недавнего сочинения. Вы самостоятельно писали его?       Она непонимающе уставилась сначала на него, затем перевела взгляд на госпожу Ватанабэ. Та слегка кивнула ей, будто разрешая ответить.       — Да, Като-сенсей, весь вечер накануне посвятила заданию.       — Очень хорошо. Приятно видеть, когда к урокам проявляют должное усердие. Скажите, откуда вам известны стихотворения Теннисона?       — Мне подарили книгу с его стихами, — вежливо ответила, не вдаваясь в детали. — Последние строфы из «Уллиса», мне кажется, как нельзя лучше подходят к сочинению.       Детали, которые Сидзуку сочла ненужными были вот в чем: книгу подарил ей жених. Это было в тот вечер, когда они виделись перед его отъездом в Англию. На улице стояла летняя жара, пели цикады и Сидзуку хотела всем сердцем, чтобы тот вечер продолжался вечно.       Как же было хорошо тогда! Жених взял ее за руку, и она была на седьмом небе от счастья. Они прошли вглубь сада, он что-то говорил ей, но смысла она так и не запомнила. Она слушала его голос, и он был лучшей музыкой для ее слуха!       После его отъезда она еще долго представляла перед сном, как он шепчет ей слова любви, засыпая с ней в обнимку. Наутро становилось стыдно за свои мечты, но мечтать о нем перед сном было приятно.       — Все верно! — на губах Като-сенсея блеснула слабая улыбка. — Не оставляйте занятий по литературе. Я вижу, у вас явные способности.       — Благодарю вас за проявленную щедрость, Като-сенсей, — вместо Сидзуку ответила госпожа Ватанабэ.       Сидзуку покраснела еще сильнее. Надзирательница не растерялась, видя ее смущение, взяла под руку и вывела из преподавательской. У двери стояла Канаэ и было подбежала к ней, но присутствие госпожи Ватанабэ немного остудило ее пыл.       — Он очень высоко оценил старания Сидзу, — расплываясь в улыбке, проговорила она. — Передай всем, чтобы проявляли больше усердия в занятиях по литературе!       Сидзу так разволновалась, что было впору плескать в лицо холодной водой. Она снова представила Като-сенсея на месте жениха. Какой позор! Живи она в Европе и носи корсет, непременно бы бухнулась в обморок от волнения! Расшалившееся сознание быстро дорисовало ее в состоянии обморока на руках Като-сенсея.       

***

      Чай с мятой, предложенный госпожой Ватанабэ в тот вечер, подействовал очень хорошо. Было даже отчасти стыдно, что возвел простую бессонницу и кошмары в ранг неизлечимых болезней. Оказалось все просто: чай с мятой! Кажется, в ту ночь он проспал за столом до самого утра без снов.       Купил в аптечной лавке это заветное лекарство и несколько дней жил, как обычный человек: днем работал, ночью спал. Как мало надо человеку для счастья!       Но темп, заданный на уроках, решил не сбавлять. Было интересно: потянут ли девушки или надо давать материал проще? Като слышал, что заграницей начали внедрять совместное обучение для юношей и девушек, поэтому решил поэкспериментировать, и дал задание сложнее обычного. Оказалось, что некоторые справлялись, но большинство нагло списывало друг у друга, выдавая за самостоятельный результат. Коллективная работа — коллективный разум — одна оценка на всех. Можно было считать, что эксперимент провалился, однако…       Като совсем не думал, что с его заданиями будет справляться Мориути. Считал ее одной из многих, но неужто ошибся? Скорее всего, она хочет загладить вину за тот случай, не больше.       И все же, справилась с заданием, даже зачитала стихи наизусть. Он помнил этот момент особенно ярко, как и тот, который случился около года назад.       Морозный ветер, дующий со стороны Маньчжурских степей, был невыносим. Военная форма, выданная командованием, продувалась насквозь. Пуховый платок, присланный неизвестной сердобольной девушкой, оказался весьма кстати, но по ночам даже он был не в силах удержать тепло.       От холода не спасало ничего. Особенно, ночью, когда небо становилось ясным, что можно было читать книги при свете луны. Тогда Хиро и решил читать самодельный томик Теннисона, взятый с собой из дома.       Они читали по очереди, чтобы не заснуть вечным сном от холода. Это было совсем не похоже на то, как они декламировали на университетских чтениях. Здесь зуб на зуб не попадал. Обветренные лица, потрескавшиеся до крови губы, но голос Хиро был четким, как напоминание о том, что они еще живы:       «И нет в нас прежней силы давних дней,       Что колебала над землей и небо,       Но мы есть мы. Закал сердец бесстрашных,       Ослабленных и временем, и роком…»       Като отчаянно сражался со сном, и голос друга был единственным ориентиром в беспросветной холодной темноте. Он не сразу понял, почему Хиро замолк.       — Хиро?       Хиро сидел неподвижно, уставившись в одну точку.       — Хиро? Хиро! Хиро!!!       Он так и не смог дочитать стихотворение. Вражеская пуля сразила его.       Като впервые стало страшно. Поначалу он не боялся идти в атаку вместе с остальными, почти не боялся, когда рядом стоящие однополчане падали замертво от града пуль и взрывов.       Теперь стало не просто страшно. Жутко. Враг был силен, очень силен, а японский генерал стоял на одном месте, строя заведомо проигрышные стратегии и ожидая неизвестно чего. Все атаки казались бессмысленными, когда после них выживало не больше десятой части. Привозили новых солдат, таких же, как и они с Хиро, поверивших не понятно во что.       Когда Мориути начала читать именно эти строки, перед глазами снова появилась та ночь, и тот страх. Вот Хиро еще живой, полон надежд, что-то говорит, улыбается… События сменяли друг друга со страшной скоростью, как в проклятом калейдоскопе. Снова атака, выстрелы. Казалось, это навсегда и не будет конца этому ужасу.       Сейчас он стоял в классной комнате, вцепившись ногтями в деревянный подоконник. Его взгляд застыл, воздух вокруг превратился в густой пар. Было нечем дышать. На него смотрели несколько десятков пар глаз. Кто-то скучал, кто-то заискивал или пытался выглядеть лучше. Здесь была другая сторона жизни, а не тот кровавый фронтир.       Какого черта он здесь делает?       Хиро когда-то рассказывал, кажется, во время их поездок в трамвае, что после университета хотел бы поехать куда-нибудь в провинцию и нести знания всем. Добрый, наивный Хиро.       Он исполнит его мечту, и у него уже получалось! Криво, косо, как обычно, спустя рукава, но что-то в этих уроках было похоже на его мечту. Провинциальная школа для сельских ребят и столичная для девушек из приличных семей — две большие разницы. Но все же…       Като сделал глубокий вдох, прогоняя наваждение, и продолжил говорить вместе с Мориути:       «Но сильных неослабленною волей       Искать, найти, дерзать, не уступать».       Он заметил ее удивление, заметил и то, как на него посмотрели остальные. Как и в тот раз, когда нечаянно отпустил себя и позволил заснуть на уроке. Нет, больше нельзя позволять себе эту слабость. Он должен быть сильным, и исполнить мечту Хиро.       И все-таки стало интересно: откуда Мориути известно о Теннисоне? Эта книга редкая, ее не купишь в книжной лавке, ее нет в библиотеках, а в женской школе и подавно.       Перевод и тиражирование книги они взяли на себя. Акира, Хиро и Наоюки переписывали от руки на дешевую бумагу, затем сшивали листы и разнесли по всему городу около сотни экземпляров. Зачем им это было нужно? Ослепленные идеей нести свет в массы, они взялись за заведомо пропащее дело.       Вероятность того, что у девушки оказалась самодельная книга была немаленькой. И все же…       Если верить метрике и словам госпожи Ватанабэ, Мориути Сидзуку проживает на вилле в Иокогаме вместе с родителями. Ее отец богатый человек, но не знатного рода. Можно сказать, он настолько богат, что не нуждается в привилегиях, а устанавливает их сам.       Какова вероятность того, что самодельная книжка могла оказаться у нее?       Впрочем, ему Мориути ничего путного не сказала. Книжку подарили. Зарделась, как цветок весенней сливы. Стало даже смешно.