5. Кошмары во сне и наяву

      Маньчжурия, ночь, темень, холод, бой. Като бежит вперед, не чувствуя ног, ничего видя ничего перед собой. В руках винтовка, пули на исходе. Товарищи по оружию бегут вперед, карабкаются по мерзлой земле из окопа, перемахивают через проволоку с минным заграждением. Взрывы слышатся там, тут, повсюду. Рядом с ним падает однополчанин. Поднимется? С их боевым духом казалось, что и мертвый схватится за винтовку и ринется в бой, но…       Навстречу ему бежит солдат в русской форме. Глаза неестественно-голубого цвета. Перед собой выставил штык. Като обдает холодом с головы до ног, он не может двинуться, сделать вдох или закричать. Заперт в своем теле. Он падает. У самых глаз мерзлая, серо-коричневая земля, больше похожая на пыль. Вытоптанная сотнями, тысячами солдатских ног. Земля везде: в глазах, в носу, во рту… Резкий вдох, и…       Като проснулся еще затемно, перед утром. Сквозь тонкий футон и такое же тонкое одеяло холод пробирал до костей. Вроде бы должен был привыкнуть к промозглости столицы, закалиться маньчжурским холодом, но сацумские корни напоминали о себе. Возле родительского дома, наверное, уже зацвела магнолия…       Чай с мятой и мелиссой помогал заснуть. Поначалу даже кошмары исчезли. А потом юная Мориути помогла ему вспомнить все, и кошмары вернулись. Вроде бы привык видеть во сне одно и тоже, но страх, липкий, животный, чувствовался, как впервые. Во рту до сих пор ощущался вкус маньчжурской земли. Надо постараться привыкнуть к этому, научиться жить.       Медленно поднялся, сложил спальное место, спустился к хозяйке — она уже разжигала угли в очаге. Посторонние подумали бы, что он просто привык рано подниматься. Никто не знает о его кошмарах.       Пара поклонов и вежливых фраз. Мисо-суп, маленькая пиала темного риса, несколько кусочков маринованного дайкона.       Просыпающийся Токио встречает его свинцовым, пасмурным небом. Туман смешивается с дымом из кирпичных труб, угольной пылью от фабрик и заводов. Влажность с залива не дает копоти подняться, осаживая ее на фасадах домов и лицах прохожих.       Голые ветви кустарников и деревьев тянутся к серому небу, прорезая темными полосами ветвей пространство вокруг себя. Слышится чей-то сдержанный кашель, доносится запах дешевого табака.       Под ногами жижа, непролазная грязь. Навстречу ему по этой грязи несется рикша с опрятным господином в коляске. Звякая трелью, сзади едет парень на велосипеде с красно-белым флажком. Мальчишка-газетчик орет во все горло, предлагая свежий номер «Нити-нити».       Нет, достаточно с него новостей. Сумасшедшие призывы, недовольство Портсмутским миром, которое, казалось бы, должно утихнуть, низкопробные фельетоны. Все это в прошлом, на безопасном расстоянии от него. Его забота — исполнить мечту Хиро, и для этого он приложит все усилия.       Сегодня после уроков придется остаться на ночное дежурство. Като постепенно втягивался в распорядок школы, принимал правила и старался следовать им. Выжить можно даже в ядовитом цветнике.       

***

      Вечера в стенах школы были тихими. Девушки занимались своими делами, либо приготовлением уроков. Из холла доносилась нестройная игра на фисгармонии и тихое пение. Сегодня его напарницей была не всепонимающая и доброжелательная госпожа Ватанабэ, а Киёхара Умэко. Девушки называли ее Каргой в формалине. Киёхара не поленилась спуститься вниз и запретить шуметь. То ли из вредности, то ли и в самом деле пора было отходить ко сну воспитанницам.       Кто-то из преподавателей рассказывал, кажется, это был Дои, что госпожа Киёхара в молодости была надзирательницей в женских покоях сёгунского гарема Ооку. Не известно, насколько слухи были правдивы, но застать дворец накануне его закрытия она вполне могла…       Като сидел за столом под мягким светом электрической лампы в стеклянном абажуре, и перечитывал письмо от матери. То самое, которое получил в ответ на то, с которым задержал ответ. Из дома писали вовремя, без задержек, не то, что он.       Мать писала, что приезжал старший брат из Фукуоки, привез соленую форель, но ему в Токио не решились посылать — испортится. Еще писала, что старое абрикосовое дерево в саду дало молодые побеги, и надеялась на хороший урожай в этом году. Ее строки были полны безмятежности и спокойствия, которого так не хватало ему.       Сколько лет он не появлялся дома? Два или три года… Его прошлые приезды тоже нельзя было считать слишком длительными: после отъезда в Киото, где он учился два года, дома пробыл не больше месяца; потом переехал в Токио и стал бывать еще реже и еще меньше.       Может быть, и в самом деле, доработать до выпуска и уйти из школы? Като все чаще подумывал об этом… Для следователя Ватанабэ наверняка будет достаточно, если он успешно отработает учебный год. Какой смысл держаться за школьный цветник, если пребывание в нем с такой изощренностью ворошит его непростое прошлое? Вернуться в Кагосиму, пойти работать учителем, как и мечтал Хиро.       А о чем мечтал он сам?       Он уже и не помнил…       Когда приехал в Токио, познакомился с Хиро, они мечтали начать писать для приличного издания. Тогда еще не до конца понимали, что вся литературная жизнь вращается вокруг студентов и выпускников университетов с гуманитарным направлением: Васэда и Кэйо. Студентам-первокурсникам Тодая нужно было показать себя с наилучшей стороны.       Стоило многих трудов начать работу над тем самодельным томиком Теннисона. Разбросали во все знакомые редакции в университетском районе Хонго, но получили приглашение только из одной. Их пригласил к себе Нацумэ-сенсей, он вел зарубежную литературу на старших курсах. Можно считать, что им несказанно повезло!       Нацумэ-сенсей пригласил их отнюдь не для литературного труда. Поначалу Като и Хиро подметали полы в доме сенсея и подавали чай во время чтений. Като хотел все бросить и вернуться в Киото, в университет Додай, откуда уезжал с большим сожалением. Там была очень дружелюбная, почти семейная атмосфера. Там бы никто не заставил подметать листья во дворе… Жаль, что готовили там в основном будущих протестантских пасторов и во время учебы старались как можно скорее приобщить каждого к западной вере.       Като не видел себя в будущем в роли пастора-проповедника, потому как бы ни было трудно уезжать — уехал.       Чтобы мести полы в доме знаменитого писателя.       Хиро уговаривал его остаться. Потом, после долгих размышлений к ним присоединился и Наоюки. Даже он не побоялся испачкать свои богатые, знатные ручки. Это было очень весело! И только потом они поняли всю суть странных поручений Нацумэ-сенсея. Пока мыли пол или разливали чай, слушали и впитывали в себя азы литературной жизни от старших.       Через год сенсей принял их рукописи, состоящие из нескольких корявых танка, и разрешил опубликовать в университетском журнале под чужим именем с пометкой «Проверено Нацумэ-сенсеем». Его имя было своеобразным знаком качества.       Еще через год Като написал первое самостоятельное эссе о рикшах, о котором сейчас было стыдно вспоминать. Хиро принял христианство и возомнил себя мучеником. Наоюки интересовался идеологией Великой Японии, и все его воззрения быстро перекочевывали на бумагу. К их удивлению, эссе и рассказы Наоюки печатали охотнее, чем их стройные и выверенные до последнего иероглифа произведения.       Сейчас, сидя перед чистым листом, размышлял: о чем бы он смог написать? В университете был научен всем тонкостям и знал, как правильно писать.       Он не знал, о чем писать.       Голова была пуста, как этот лист. Ничего из происходящего вокруг него не задевало внутренние струны души. Нет, он существовал, как обычный человек: ел, пил, спал, ходил на работу, притом не таскал за собой коляску или мешки с рисом. Его работа была чиста, уважаема и ценилась в обществе.       Писать о буднях преподавателя женской школы?       Засмеют, еще не дочитав названия!       Киёхара сидела позади него в кресле-качалке и в начале вечера вязала. Сейчас оглянулся — она уже спала. Девушки тоже давно спали, но Като слышал, как из коридора доносятся тихие шепотки. Встать бы и пройти по коридору, обозначить свое присутствие, чтобы не наглели. Решил подождать. В конце концов, сон одолеет даже самых стойких. Его самого клонило в сон без всякого мятного чая…       Снова опустил взгляд на чистый лист и отложил его в сторону. Взялся за письмо матери. Нужно было написать ответ, а еще подумывал, чтобы она приехала к нему в Токио на новогодние праздники.       С другой стороны, он не хотел, чтобы она увидела ее таким. Чего доброго, начнет переживать, когда узнает, что он просыпается по ночам в холодном поту. Наверняка, придет в шок, узнав, что он снимает угол на окраине города. Будет говорить, что в его возрасте уже давно пора жениться и начнет перечислять имена местных девушек на выданье. Ему еще жены не хватало…       А может быть, это было бы и к лучшему?       Вверил бы себя красивой и заботливой девушке. Она готовила бы ему мятный чай на ночь и смотрела влюбленными глазами.       Нет уж, не надо ему такого «счастья»! Со своими проблемами он разберется сам.       Стрелка на часах постепенно приближалась к полуночи. Мерное постукивание спиц Киёхары давно затихло, с ее стороны было слышно только мерное посапывание. Хороша надзирательница!       Наступила полная тишина. На улице шумел ветер, от окна тянуло прохладой. Като закутался в сюртук посильнее и набросал несколько столбцов текста для письма. Мать приедет, но не в этот раз.       Кажется, тишина убаюкала и его. Встрепенулся, посмотрел на часы: уже было больше полуночи. Достал книгу, которую купил сегодня в лавке, проходя мимо квартала Хонго.       Тонкая обложка и тончайшие страницы, как в газете, сами по себе говорили о качестве текста. Но каждая новая покупка дешевой книжки была погружением в маленький мирок, где были только ее персонажи и никого больше.       Может быть, и себе начать выдумывать сумасшедшие сюжеты о доблестных самураях и влюбленных гейшах? Начать печататься и не задумываться о течениях в столичной литературе, не пытаться повлиять на нее.       Впрочем, литературная жизнь в столице больше напоминала узкое, изолированное пространство, в котором вращались как именитые писатели, так и новички. Иногда литературное сообщество отчасти напоминало кодоку — сосуд с ядовитыми насекомыми, которые должны сожрать друг друга, однако они продолжали толкаться внутри сосуда и были настолько сыты и изнежены, что было лень кого-то кусать или жалить. Также, столичным литераторам было лень реагировать на насущные и острые проблемы в обществе. На этом фоне выделялся лишь Нацумэ-сенсей с новым романом, который он печатал в «Кукушке».       Было бы неплохо зайти к нему, пообщаться, но судя по роману, он в нем критиковал войну с Россией. Наверняка бы начал критиковать и его, узнав о том, что они с Хиро поддались на агитацию. Для Като тема войны была слишком болезненной: он повидал слишком много смертей, чтобы рассуждать о пользе или вреде войны.       Стрелка на часах медленно ползла к трехчасовой отметке. Литературные потуги не увенчались успехом. Купленная книжка оказалась откровенно скучной. Казалось, что ее сюжет был записан автором на коленках во время поездки в коляске рикши. Автор на восьмидесяти страницах упоенно описывал любовь учителя и ученицы женской школы. Причем, их обоюдное влечение возникло на фоне кошмарных снов, которые они видели одновременно.       Несколько минут Като смотрел на витиеватый узор на абажуре. За окном все также дул ветер. Со стороны комнат ни звука, Киёхара прихрапывала во сне — все спали. Его тоже начало клонить в сон.       Долго поспать не получилось. Минут через пятнадцать или меньше, показалось, что кто-то говорит. Прислушался, вроде тихо. И снова чья-то тирада. Кто-то из девушек говорил громко, не стесняясь быть услышанной. Возмущенный, хриплый голос доносился со стороны дальних спален. Като оглянулся на Киёхару, ожидая, что она проснется, но та продолжала крепко спать.       Шагов в коридоре он не услышал. Кто-то говорил во сне?       Несколько мгновений прошло в напряженной тишине. Если Киёхара так и продолжит спать, придется идти и самостоятельно узнавать в чем дело. Он очень не хотел этого делать. Что о нем подумают, если застанут в женской спальне посреди ночи? Даже если по словам Ватанабэ, за этими стенами он не мужчина, рамки приличия следует соблюдать.       Нет, пока все тихо…       Стекла в оконной раме задребезжали от порыва ветра.       И снова этот голос… Он прислушался, и не поверил услышанному. Нет, наверное, показалось…       Ведь не могут девушки разговаривать во сне на русском языке? Доля вероятности могла оставаться, но...       Или это очередная шутка?       Неужели, кто-то планомерно давит на его больные мозоли, напоминая о прошлом в таком невинно-изощренном виде?       Снова оглянулся на мирно спящую надзирательницу и, не заметив никаких признаков ее пробуждения, осторожно поднялся из-за стола. Надеялся, что крики на этом и закончатся, однако надеждам было не суждено сбыться.       — Убирайся к черту! К черту, косорылая тварь!       Этот голос уже сильно отличался от женского или девичьего. Вполне ясно ощущалось, что голос был мужским. Еще чего не хватало, чтобы в женских спальнях был посторонний мужчина!       Пожалуй, это было чем-то из сюжетов дешевых романов…       А может… Может быть, все это ему показалось? Что если неожиданные видения вернулись?       Като сжал кулаки что было сил и вонзил ногти в ладони. Почувствовал резкую боль. Значит, все происходило наяву.       Быстро вышел из преподавательской и поспешил в сторону той комнаты, откуда доносились крики. Как ни странно, кроме него, в коридоре никого не было, все крепко спали, как и Киёхара.       Из комнаты в другом конце коридора продолжали доноситься крики. В несколько широких шагов, почти бегом, добрался к месту. В соседних комнатах зашевелились, включили свет. Из двери рядом высунулась заспанная Канаэ.       — Като-сенсей! Что там происходит? — девушка вышла в коридор в одной ночной рубашке.       Если бы он знал, что там происходит…       Распахнул дверь в спальню и включил свет.       На постели лежала Мориути. Ее тело было выгнуто дугой, ночная рубашка задрана до груди, а длинные волосы оплетали полупрозрачным коконом ее тело и лицо. Вокруг были разбросаны комья земли и красные цветы паучьей лилии.       — Убирайся к черту! — выкрикнула девушка мужским голосом.       — Сенсей! Она всегда это говорит по ночам! — чуть не плача проговорила Канаэ из-за его спины.       Нужно было прервать этот проклятый сон, во что бы то ни стало, но как это сделать, если девушка мечется полуголая на постели?       — Пусть принесут воды! — оглянулся на уже нескольких девушек, столпившихся у дверей комнаты.       — Госпожа Мориути! — громко окликнул ее, затем еще громче: — Госпожа Мориути, вы меня слышите?!       Мориути обессиленно рухнула на постель. Ее тело больше не выгибала невидимая сила.       — Мориути Сидзуку!       Ресницы девушки чуть дрогнули.       — Сидзу-тян, давай просыпайся! — проверещала Канаэ сквозь слезы. — Сенсей, дайте я ее разбужу!       — Постой, это может быть опасно! — оградил ее от дальнейших действий. — Она не в себе.       — Сидзу-тян!       — Госпожа Мориути, проснитесь немедленно!       В один шаг преодолел разделяющее пространство между дверью и постелью и потряс ее за плечо.       Девушка проснулась. Распахнула глаза, которые были неестественно-голубого цвета. Эти глаза смотрели прямо на него. Как в его проклятом кошмарном сне.       Като в страхе отпрянул от нее. У Мориути никогда не было такого цвета глаз. И она никогда не смотрела на него так.       — Сидзу-тян! Просыпайся! — кто-то из девушек проверещал, а затем облил их обоих водой. Като злобно оглянулся назад. Сейчас не время для шуток.       Но вода подействовала хорошо. Глаза девушки тут же вернули свой обычный цвет. Оказывается, настоящий цвет ее глаз — темно-ореховый.       Быть такого не может. Чертовщина какая-то!       Или он уже окончательно сошел с ума…       — Госпожа Мориути, вы меня слышите? — строго сказал ей.       Девушка вздрогнула, слыша его громкий голос. Хотела открыть рот и что-то сказать ему, но вместо слов, сплюнула остатки земли. Такой же самой, что преследовала и его в кошмарных снах.       Он помог ей сесть на постели, отряхнул комья земли с нее и отбросил подальше землю с цветами подальше от ее поля зрения, чтобы не нервировать ее.       Девушку трясло от страха. Она готова была разрыдаться после того, что увидели окружающие, а ей самой наверняка пришлось во много раз хуже.       — Като-сенсей! — взвизгнула она от набежавших слез. — Пожалуйста, спасите меня!