7. Амулет

      Экипаж остановился около парадного въезда. Дом семьи Мориути в Иокогаме был выстроен в западном колониальном стиле. С виду и не скажешь, что эта вилла находится в Японии, а не на Лазурном берегу. Однако японский дух чувствовался в саду камней, беседке для чайной церемонии среди краснеющих по осени кленов момидзи и аллее сакур.       Ко входу вышел дворецкий, чтобы встретить юную наследницу. Мать ждала ее в малой гостиной, где и всегда обитала днем. Все пространство комнаты было заставлено множеством фарфоровых безделушек, на стенах — маленькие картинки европейских художников. В воздухе витал запах французских духов и свежего кофе.       Госпожа Ханаре стояла у окна, теребя край домашнего платья. Едва Сидзуку вошла в комнату, она тут же обернулась и подбежала к ней. На ее лице не было ни капли гнева или строгости, только тревога.       — Сидзу-тян, ну наконец-то! — воскликнула она, обнимая дочь. — Я уже успела представить самое страшное! Когда из школы позвонили, я так перепугалась… Что все это значит?       — Все в порядке, матушка, — тихо проговорила Сидзуку. — Я очень устала, голова раскалывается.       — Еще бы ей не раскалываться! — воскликнула она. — Вся эта школа с ее почти военной муштрой… Кого они готовят: женщин или солдат? Эти никому не нужные расписания, холодные спальни и бесконечные уроки! Я давно говорила отцу, чтобы забрал тебя из школы насовсем. Тебе нужен более щадящий режим, а не престиж!       После возмущенной тирады она снова внимательно оглядела Сидзуку. Тревога на ее лице сменилась прищуром глаз.       — Но знаешь ли ты, что начали говорить о тебе? Горничная передала, что с тобой случился приступ. Об этом наверняка уже все знают!       Ну конечно, для нее было важнее не то, что происходит с дочерью, а то, о чем говорили люди. Возможно, ее можно было тоже понять и найти свои причины, но сейчас Сидзуку стало откровенно обидно. Показалось, что в странном и непонятном Като-сенсее или госпоже Ватанабэ было больше сочувствия, чем в родной матери.       — Я не знаю, что знают остальные, — вяло ответила она, пытаясь улыбнуться. — Кошмар приснился, может быть, вскрикнула во сне, не знаю.       Госпожа Ханаре замерла, пристально изучая ее лицо. Пыталась ли она углядеть в ней доказательство для беспокойства или успокоения — было неизвестно. В прошлый раз она не заметила царапин на ее лице…       — Ладно, — сказала, словно подвела черту. — Главное, что ты теперь здесь, а не там. Все остальное отец уладит. Я сейчас распоряжусь, чтобы пригласили доктора из клиники Сато, или мы сами туда съездим. Тебя осмотрят, и никто не скажет лишнего слова на стороне! Их слово будет последним в этих недомолвках. Ты хоть знаешь, что тебя в школе сочли сумасшедшей?       «Может, они правы и я самая настоящая сумасшедшая?» — съязвила про себя Сидзуку.       В заветную клинику они смогли попасть только через три дня. Мать очень хотела попасть именно к доктору Сато, хотя ей не раз говорили, что психиатрия не его профиль. Что и говорить, о докторе Сато в столице говорили только хорошее, и все пытались попасть именно к нему. А он, тем временем, учил студентов в Тодае и по высочайшему распоряжению лечил русских офицеров и других солдат.       В клинике их направили к какому-то молодому доктору. Он деликатно расспросил Сидзуку о головных болях, о повторяющихся кошмарах, о питании. Не спрашивал про голоса и не смотрел на нее, как на душевнобольную.       Он заверил мать, что у ее дочери переутомление на фоне роста, и такое часто бывает у девушек ее возраста. Посоветовал покой, положительные эмоции, прогулки на свежем воздухе и регулярное питание. Для крепкого сна прописал какую-то травяную настойку с латинским названием. Затем выдворил Сидзуку из кабинета, и долго о чем-то втолковывал матери. Она вышла с озадаченным, даже помрачневшим лицом.       Настойка и в самом деле помогла ей спокойно засыпать. Сидзуку расспрашивала прислугу, не говорит ли чего во сне, но те клялись, что ночью в ее комнате тихо. Однако кошмары так и остались. Она пыталась не обращать на них внимания, но уж очень было страшно просыпаться посреди ночи. Но спать при включенном свете она тоже не хотела, боясь ненужных слухов.       Сидзуку еще в день приезда слышала через дверь кабинета, как отец очень удивился ее внеплановым каникулам, но мать была непреклонна: дочери нужен отдых. И вообще, ей нужно думать о скором замужестве, а не о учебе!       Сейчас она тоже стояла рядом с дверью, надеясь услышать о себе что-нибудь важное. Она очень не любила, когда ее жизнью распоряжаются и ставят перед фактом. Повлиять на решения отца она не могла, но хотя бы знать должна была.       — Кендзиро-сан, забери нас отсюда! Пока я тут отсиживаюсь с детьми, другие наносят визиты, знакомятся с семьями, где есть потенциальные партии для нашей девочки. Ты слышал, что говорят о ее женихе? — обеспокоенно шептала она.       Сидзуку превратилась в сплошное ухо, слыша, как мать вот-вот что-то скажет о ее женихе.       — Когда выпадет благоприятный случай, тогда и перевезу, — отрезал он в своей обычной манере. Как будто прогнал назойливую муху. — Сейчас пока не время. Возможно, после Ханами или ближе к лету.       Сидзуку буквально услышала, как мать недовольно надула губы в ответ на его слова. Можно было уходить. Сейчас она выбежит из его кабинета в слезах, отец помчится ее утешать и говорить, что она все не так поняла. Но ее шагов не послышалось, и она продолжила слушать.       — Ты же понимаешь, что нам нельзя сидеть сложа руки в нашей ситуации! — едва ли не взвизгнула мать. — Ей уже восемнадцать! Я в ее возрасте уже нянчила Миюки и была беременна Юкими.       — Ну, понимаю, — спокойно отозвался отец. Всегда в своей манере.       — И ты продолжаешь ничего не делать! Нам нужно срочно выйти в свет, скоро Новый год и вряд ли потом появится другая возможность попасть на бал и показать себя.       — Не проще ли подождать ее выпуска из школы, и уладить интересующие вопросы с семьей жениха?       — Я не собираюсь с ними общаться после всего, что о нем говорят в обществе! — категорично заявила мать.       — Может быть, там ничего и не было, — хохотнул отец. — Дамочки из Попечительского общества еще и не то расскажут, зная, какую выгодную партию мы нашли для Сидзу. Даже если бы и было, тебе разве не плевать на каких-то иностранных шлюх? Или ты считаешь, что жених должен быть таким же невинным, как и невеста? Пойми, это просто сделка, и ничего больше!       — А потом ты спрашиваешь, отчего у нашей девочки ночные кошмары…       — Ничего особенного я не сказал, прекрати.       Сидзуку сделала шаг назад и тихо на носочках вернулась в свою комнату. Да, подслушивать было некрасиво, но она всегда так делала, надеясь услышать что-нибудь важное. Так она услышала, что ее направляют в детстве в «Дзёсигакуин», потом узнала, что она с матерью переезжает в Иокогаму на время войны, а теперь…       Теперь пришлось крепко пожалеть о своей привычке.       Если верить разговору родителей, ее жених, тот самый от чьего голоса она была готова летом прыгать от счастья, вел в Англии весьма фривольную жизнь. Сидзуку не знала, что и чувствовать: обижаться, плакать или не обращать внимания. Может, и в самом деле, отец прав, и это всего лишь сделка?       Она нервно закусила губу и принялась расхаживать по комнате.       На самом деле все внутри нее чуть ли не преобразилось. Будто упал груз невидимой вины. Если ее жених ведет себя так, как ему вздумается, то и она имеет право спокойно чувствовать то, что чувствует и ни в чем не обвинять себя.       Придя к внутреннему решению, она села за письменный дубовый стол: решила начать заниматься, чтобы не было пробелов в знаниях и не стать отстающей. Несмотря на то, что школа для девочек — спрашивали с них также строго, как и с мальчиков.       Естествознание, эстетика, немецкий язык, математика, литература — что же выбрать? Каждый преподаватель считал свой предмет важнее остальных. Ее взгляд упал на литературу. Среди всех преподавателей Като-сенсей чем-то выделялся. Чем именно, она не могла понять.       Сидзуку помнила, как в ту злосчастную ночь он стал свидетелем ее позора, однако полагающегося стыда перед ним она не чувствовала. Он помог ей прийти в себя, притом не сказав ни слова укора и запретил остальным девушкам приставать с расспросами.       Противоположностью ему был школьный доктор. Казалось, он пытался забраться ей в голову любым доступным способом, и вывалить на окружающих все то, чего она так стеснялась в ночных кошмарах. Еще и болезнь какую-то заподозрил, о которой она никогда не слышала…       Като-сенсей будто чувствовал ее состояние. Она заметила если не тень страха в его взгляде, то как минимум — узнавание. Помнила его голос, доносящийся как будто сквозь толщу воды, когда он пытался разбудить ее. Его неловкая, но очень искренняя забота в виде чашки мятного чая, мягкой настойчивости на том, чтобы она привела себя в порядок и вышла к завтраку, тронули ее до глубины души. Такое впечатление, что он знал или мог догадываться, с чем столкнулась она.       «Интересно, какой Като-сенсей в реальной жизни?» — задумалась она.       Все, что она о нем знала, это то, что он примерно одного возраста с ее женихом и тоже закончил Тодай.       Возможно, он может что-то знать о ее кошмарах, если так бережно и деликатно помог ей. Или нет? Скорее всего, ей просто повезло… А будущих учителей в университетах учат, как обращаться с ученицами, которые слегка не в себе.       Сидзуку очень хотелось узнать об учителе литературы как можно больше. Но она здесь, а подруги в школе…       За размышлениями о Като-сенсее прошло несколько часов. На улице стемнело окончательно, уроки были до сих пор не сделаны. На секунду показалось, что Като-сенсей вытеснил все мысли из ее головы. Не было больше ни страхов перед кошмарами, ни переживаний о женихе.       Сидзуку помнила его пронзительный, горящий взгляд. Он мог быть разным: скучающим — практически все основное время; отсутствующим — в минуты его странного поведения; или добрым — когда он давал ей в руки чашку теплого чая и укрыл ее ноги пледом. Совсем несколько мгновений, но она хотела увидеть этот взгляд еще раз.       Была бы у нее его фотография…       Почти не задумываясь, она положила перед собой чистый лист, взяла карандаш и попыталась навести контур этих глаз на бумаге.       Постепенно желанные линии проступили. Навела резче, затем продолжила выводить его лицо. Добавила тени, высветлила другие участки и некоторое время спустя она удивленно смотрела на изображение своего учителя.       У нее получилось!       Она буквально пожирала его взглядом, восхищаясь то ли своему умению рисовать, то ли какому-то новому, неизведанному чувству, которое искрилось в ее голове, как пузырьки шампанского, вызывая чистый восторг.       Этот рисунок она положила к себе под подушку, суеверно надеясь, что он как охранный амулет, спасет ее от кошмарных сновидений.       

***

      — Ну как ты, рассказывай!       Перед ней за столом сидела Канаэ и пыталась вытянуть хоть каплю чего-нибудь интересного. Подруга приехала внезапно, однако стала для Сидзуку спасательным кругом от разговоров матери о балах и женихах.       — Отдыхаю, — многозначительно ответила она. — Набираюсь сил, но дома та-ак скучно…       — Не представляю, как ты все это выдерживаешь, — вздохнула Канаэ. — Мне кажется, в твоем случае нужно почаще бывать на людях.       — Какой там, — возразила Сидзуку, показывая взглядом в сторону комнаты матери.       — Неужели, ты сама не хочешь вернуться в школу? Можно ведь искать себе партию и продолжать учиться. На прошлых выходных я была помолвлена, но на следующий день поехала на занятия.       — Ого! — удивилась она, выдавая восхищенную улыбку. — Расскажешь?       На самом деле Сидзуку откровенно завидовала ей. Наверное, ее родители не придавали настолько важного значения браку.       — Конечно, только сначала — ты!       — Я хочу вернуться в школу, но об этом нужно разговаривать с отцом, — наконец, сказала поникшим голосом после недолгих раздумий и быстро перевела тему. — Что интересного в школе?       — Дои-сенсей изобрел новое устройство. Говорит, для того, чтобы уловить отрицательные энергии, и вовремя принять меры. Карга сделала выговор всему классу за то, что у одной из девушек были заспанные глаза на первом уроке. Фогель как обычно, пытается нас чему-то научить, но говорит настолько непонятно, что учить нужно его, — со смехом рассказала ей.       — А как там Като-сенсей? — неожиданно для себя сболтнула вопрос, который так хотела задать, чтобы узнать о нем хоть что-нибудь, и понимала: об этом как раз и нельзя интересоваться. Вся надежда на то, что Канаэ не сболтнет никому.       — О, Като в своем репертуаре! На позапрошлом, кажется, уроке он достал сломанную иголку из-за лацкана пиджака и спросил, никто не знает, где можно найти такую же, мол, пуговицу пришить надо. Кто-то из девочек посоветовал ему отдать пиджак своей жене и не задаваться ненужными вопросами. Женщина знает какой иголкой пришить пуговицу, скажи?       — А он женат? — снова сорвался лишний, но такой важный вопрос.       — Хм, не знаю, Сидзу. Тебе оно точно интересно?       — Просто интересно.       — Сколько ему лет? Двадцать восемь? Тридцать? Скорее всего, давно женат.       Мысль о его предполагаемой жене Като-сенсея не очень порадовала ее. Впрочем, расстраиваться тоже не было причин, однако Сидзуку хотелось, чтобы он не имел обязательств перед какой-либо женщиной. Зачем только?       «Очень странное чувство, и очень непривычное», — отметила она про себя.       — Расскажи лучше о помолвке, ты обещала! — снова сменила тему.       Канаэ начала восторженно рассказывать о мужчине, которого она видела впервые в жизни. Ему было слегка за тридцать, он имел в прошлом жену, но обстоятельства (она не помнила какие именно) вышли так, что пришлось жениться еще раз. Затем подруга полезла в сумочку, расшитую светлым бисером в цвет платья, и достала оттуда фотографию военного.       — Он тебе хоть немножко нравится? — спросила она, разглядывая немного усталое лицо с пышными усами, как у министра мыши.       Ее вопрос вызвал у Канаэ легкое замешательство. Кажется, она не совсем поняла, что хочет узнать подруга.       — Как нравится… Он не вызвал стойкого отвращения, был со мной учтив, и я думаю, со временем мы привыкнем друг к другу.       Сидзуку ненадолго призадумалась после услышанного. Нельзя сказать, что слова Канаэ стали для нее новинкой, но и принять безоговорочно тоже не могла. Как это: совершенно незнакомый человек станет ее мужем. Она хоть имя его запомнила? Почему-то раньше у нее не было таких мыслей, но сейчас, чем ближе к предполагаемому замужеству, она все больше размышляла на эту тему.       Прислуга принесла поднос с чайником и фарфоровыми чашками. Она дождалась, пока будет накрыто к чаепитию, затем тихо спросила:       — А что делать, если твой будущий муж тебе неприятен?       — Сидзу… Ну ты как скажешь! Такое, наверное, тоже может случиться, но ты не должна идти на поводу своих эмоций и обязана разглядеть в человеке хорошее. Не этому ли нас учили в школе на уроках?       — Не знаю, Канаэ, не знаю… — многозначительно вздохнула она.       — Я предлагаю съездить в храм и хорошенько помолиться за твое хорошее замужество, и чтобы кошмары перестали тебя мучить, согласна?       — Ты всегда меня понимала, — улыбнулась Сидзуку. На самом деле, она была готова расцеловать подругу за отличную идею!