11. Предвестие свободы

      Токио на рассвете был похож на пятно черной туши, размытое, расплывающееся на листе бумаги. Сырость и серость пронизывали все вокруг. Като шел по мокрым от мороси или дождя, еще пока пустым улицам в сторону реки, зажимая в руке, спрятанной в кармане, маленький сверток. Там был пепел от сутры Сердца, которую он переписывал всю ночь и едва успел закончить к этому времени.       В пальцах до сих пор ощущалась перьевая ручка, кожа на ладони была гладкой от трения о бумагу. Однако надежды на то, что этот ритуал хоть как-то поможет ему в его состоянии, не было. Но если Ватанабэ говорила, что это действие поможет хотя бы девушке, он был готов исполнить его.       На мосту, оживленном днем, ранним утром никого не было. Сумида текла внизу, унося свои тяжелые, серые воды в залив. Като остановился и посмотрел вниз. Остатки рационализма взывали внутри, доказывая, что он образованный человек, но продолжал верить в средневековую чушь.       Озираясь по сторонам, развернул бумажный сверток и развеял пепел. Слабый ветер подхватил его, осаживая в серую воду. Следом выбросил и бумагу, в которую был завернут пепел.       Внимательно прислушался к своим ощущениям, ища облегчение или хоть какое-то изменение. Все было так же, как и мгновением ранее. Как и следовало ожидать — ничего не произошло.       Ветер усилился, остужая голову, пробирался сквозь тонкое пальто. Внутри постепенно крепло чувство собственного унижения. Поверил словам женщины, и что? Как и ожидалось: ничего. Был уверен, что и после посещения храма не произойдет ничего из того, что наобещала ему Ватанабэ.       Однако, нужно было выполнить все до конца, чтобы уверенно сказать самому себе: не подействовало.       Продолжая следовать советам женщины, он пошел не в крупный, знаменитый храм наподобие Сенсодзи или Камейдо Тендзин, а отправился в небольшой, почти неприметный. Свернул с главной улицы в узкий лабиринт с деревянными домами, пережившими не один пожар. Где-то здесь должен быть искомый храм… Он помнил, как раньше ходил туда, это было примерно в то время, когда только приехал в Токио.       Через несколько поворотов он вышел к ивовым зарослям. Знал, что где-то здесь должен быть неприметный вход. Здесь нет ни ворот, ни высоченных пагод, только каменные статуи Дзидзо в красных шапочках повсюду теснились в маленьком храмовом дворе.       Заслышав его шаги, навстречу вышел монах. Окинул его усталым взглядом, в котором чувствовалась профессиональная отстраненность сродни той, которую он заметил у Фукуды-сенсея.       После низкого поклона Като поведал о цели своего визита.       — Вам известно имя умершего?       — Нет, — проговорил полушепотом, собираясь полностью рассказать всю свою ситуацию.       — Тогда… Даже не знаю, чем вам помочь…       Като был готов умолять, чтобы тот согласился. И куда делась вся та напускная спесь?       — Хотя, в принципе… — неуверенно проговорил монах, — есть один способ. Вы можете самостоятельно дать посмертное имя.       В храме пахло старым деревом, воском и благовониями. Он устроился на краю татами, чувствуя себя, будто в клинике. Сейчас начнется не очень приятная, но необходимая процедура.       Монах зашел не один. Юный послушник резво помогал ему в приготовлениях: зажег толстые пучки благовоний, свечи. По залу потянулся густой, сладковатый дым. В глазах защипало, в горле запершило.       Послышалось монотонное чтение сутр. Като не понимал ни единого слова. Чтение становилось то громче, то тише, и казалось, что непонятные слова наполняют все его существо. Пытался отрешиться от всех лишних мыслей и сосредоточиться: какое бы имя смог дать тому солдату, которого убил на войне. Если отбросить всю злобу и обиду на него за то, что и после смерти не дает ему покоя, то он сражался также храбро, как и сам Като. Тогда его имя звучало бы примерно так:       «Господин, твердо стоявший за свое отечество»       Если еще сильнее сосредоточиться и отбросить все то, что им говорили офицеры перед каждым боем, о чем писали в газетах, и о чем им говорил Наоюки, тогда получится, что они оба: Като и тот безымянный солдат, были примерно одинаковы. В Японии почитали вернувшихся из Маньчжурии. В России, наверное, тоже.       Не известно, сколько времени он провел в храме, но когда чтение сутр прекратилось, сквозь небольшое окно в храмовом зале на небе ярко сияло солнце. Постепенно внутри него исчезли все волнения и мысли. То самое неуютное чувство, сопровождающее его все утро, растворилось. Монах вручил ему табличку-ихай и сказал, чтобы тот написал имя и оставил ее при храме, а в положенный день за душу будут читаться определенные молитвы.       Если это все, что нужно было сделать для облегчения своего состояния и состояния девушки, то сейчас жалел, почему не сделал этого раньше. Като поклонился монаху и вышел во двор, ощущая, как на одежде остался запах благовоний.       Во дворе росло раскидистое сливовое дерево и даже посреди зимы радовало мелкими, жмущимися друг к другу, белыми цветочками. Почему-то раньше он не заметил его…       Трудно сказать, почувствовал ли он себя иным или что-то переменилось в нем, но было стойкое ощущение, что прошел через медицинскую процедуру и остался некий эффект. Легкая усталость, головокружение и странное отсутствие давящей тревоги внутри. Будто бы сбросил с себя тяжелую ношу.       Может быть, ритуал помог упокоить безымянного духа? Хотел бы он на это надеяться…       

***

      Сидзуку проснулась этим утром удивительно легко. Поначалу было сложно выйти из режима школы и понимать, что в будние дни можно просыпаться позже обычного. Собственно, после появления кошмаров, она вообще просыпалась до рассвета от тревожных, выматывающих душу видений. Каждую ночь ей снилось одно и тоже, но в разных интерпретациях. Все та же мерзлая земля, все тот же бой, но каждый раз было страшно, как в первый.       Купленные в храме амулеты помогли всего один раз, когда купив их вместе с Канаэ, она увидела в толпе Като-сенсея. То ли его взгляд, задержавшийся на ней, то ли его изображение, старательно воспроизведенное по памяти и бережно хранимое под подушкой, кое-как оберегало ее сон. Но кошмары приходили вновь и вновь.       Этой ночью ей тоже снились кошмары, но под утро все прекратилось. Она увидела странный сон, в котором она стояла на том поле боя босиком на промерзлой земле. С неба сыпался не снег, а пепел. Потом к ней подошел Като-сенсей в темно-синей военной форме и синей фуражке с желтой полосой подхватил на руки и вынес с поля боя. Она сквозь сон почувствовала прикосновение его рук: он вытер грязь с ее лица, а потом крепче прижал к себе.       Он никогда ей не снился, но сегодня увидев его во сне, она почувствовала себя необыкновенно воодушевленной. Раньше, когда она просыпалась в панике после страшных снов, воспоминания о Като-сенсее приносили огромное облегчение. Казалось, что он мог бы помочь ей даже на расстоянии, протянув руку помощи.       Сидзуку дотянулась до колокольчика, чтобы вызвать прислугу. Женщина незамедлительно показалась в ее комнате, принесла чистую одежду и таз для умывания.       — Юная госпожа, вы сегодня выглядите намного лучше! — похвалила ее.       Сидзуку и сама не знала, отчего она чувствовала себя сегодня утром, точнее, уже днем, намного лучше, чем в предыдущие дни.       — Я просто окончательно отдохнула от школы, — проговорила, тщательно скрывая от посторонних свое состояние и возможную причину спасения.       Пока Сидзуку крутилась перед зеркалом, прислуга начала убирать ее постель.       — Я сама уберу! — запоздало сказала ей, но было уже поздно.       Рисунок с Като-сенсеем оказался в чужих руках.       — Простите, юная госпожа, но кто это?       — Это я упражняюсь в рисовании, — быстро бросила, что смогла придумать на ходу.       — И храните под подушкой? Помню, в детстве вы вывешивали свои работы в большой гостиной, — прислуга, конечно же, не поверила в ее ложь, и продолжила рассматривать рисунок. — Красивый мужчина.       — Это новый актер, не слышала о таком? Он играет в Кабукидза.       — Но разве у вас мало открыток с актерами? — недоумевала она.       — Это редкая! Ее не купишь так просто, — с этими словами Сидзуку метнулась к ней и вырвала из ее рук лист бумаги. — Поэтому пришлось рисовать самостоятельно.       — Дело ваше, юная госпожа, — недоверчиво проговорила она.       Стоило бы опасаться, что об этом случае сразу станет известно матери, но девушка быстро сориентировалась: поинтересовалась насчет сегодняшнего вечера, зная о том, что намечается бал и у них есть приглашения. До этого дня мать сильно настаивала на ее выходе в свет, однако раньше Сидзуку не хотела появляться на людях, боясь, что покажется посторонним плохо выглядящей после ночных кошмаров.       Сегодня она выглядела намного лучше: ушли тени из-поз глаз, да и сами глаза не были уставшими и покрасневшими, на щеках играл легкий румянец.       Завтрак ей подала мать. Так как время приближалось уже ко второму завтраку, она была свободна и, пока Сидзуку ела рис и пила кофе с молоком, сидела напротив нее за столом, пытаясь узнать о причинах ее резкого выздоровления и перемены мнения насчет бала.       — Матушка, я слышала, что там будет господин Цутимура, — мягко намекнула она.       — Возможно и будет, но ты же должна понимать, что он обязан нанести визит сначала нам, а потом уже вы вместе должны отправиться на бал и быть друг к другу как можно ближе.       — Но мы же не обязаны знать, что он точно там будет, — возразила она. — А мне перед Новым годом хочется развеяться, на людей посмотреть.       — Наконец-то ты решила одуматься! — воскликнула она, сложив ладони едва ли не в молитвенном жесте. — Нужно срочно послать за модисткой, пусть придумает для тебя что-нибудь новое!       

***

      Бальный зал в одном из лучших отелей европейского сеттельмента был наполнен модной музыкой, ненавязчивыми разговорами и многообещающими взглядами. Блеск огней, разноцветные платья и сияние бриллиантов на миг ослепили Сидзуку. Присутствующих на этом балу будто бы и не касался указ Императора о том, чтобы его подданные вели более скромную жизнь.       Она вошла в зал вместе с матерью. Госпожа Ханаре в темно-синем бархатном платье держала ее под руку с видом генерала, ведущего свою армию в бой.       Армия чувствовала себя так, будто ее посадили под стеклянный колпак и всем показывали, как диковинку. Все знакомые восхищались ее розово-золотым шелковым платьем с узором из вышитых золотом листьев гинкго.       Мать, мило улыбаясь знакомым, не забывала нашептывать Сидзуку, чтобы держалась ровно и непринужденно, и не забывала почаще улыбаться, пока ищет взглядом своего жениха.       Впрочем, Сидзуку сама знала об этом и сейчас искала его взглядом только ради того, чтобы посмотреть и изучить. Никакого трепета влюбленной невесты, который у нее присутствовал раньше, теперь не было. Она хотела убедиться сама в том, что их помолвка оказалась пустым звуком.       На балу было достаточно объектов для наблюдения. Например, старший сын одного из крупнейших дзайбацу, разбогатевших на поставках шелка во время войны, вроде бы, его фамилия была Ёшита. Племянник маркиза с древней и знатной фамилией поглядывал в сторону Сидзуку, пока она искала того, кого не было здесь. Здесь присутствовали не менее именитые девушки, с кем можно было завести полезное знакомство. Шампанское и изысканные угощения были самим собой разумеющимся.       Польки сменялись мазурками и вальсами, а Сидзуку начинала сомневаться в том, что увидит его сегодня.       Она было не заметила движения у входа в зал. Высокие белые двери с золочеными ручками распахнулись, и церемониймейстер громко объявил желанное имя:       — Дамы и господа, прошу каплю вашего драгоценного внимания! Прибыл барон Цутимура Наоюки!       Сидзуку встала на цыпочки, насколько это было возможно сделать незаметно.       Жених вошел в зал. На нем был безупречный фрак, а улыбка была уверенной в своей обворожительности. Он был не один: рядом с ним была Нанами. Наоюки держал ее под руку. Белоснежное атласное платье с глубоким вырезом явно намекало на ее новый статус. Ее сияющую улыбку, полную самодовольства, было видно в самом темном уголке зала. Радовало одно: Нанами не увидит ее без очков.       Зато Сидзуку могла хорошо наблюдать, как Наоюки наклонился к ней, что-то говоря ей с улыбкой. Может быть, он стал ее глазами на этом вечере, а может, хотел показать всем, что имеет виды на эту девушку.       Сидзуку замерла. Все звуки провалились в пропасть. Оказывается, слухи были правдивы.       К ней подошла мать, о чем-то говорила, намеренно загораживая ее своей хрупкой фигурой от наблюдения.       Внутри Сидзуку бушевал сумасшедший вихрь эмоций. Она хотела подбежать к Нанами и вцепиться изо всех сил в ее тонкие, жиденькие волосы, как она это делала в прошлом году в школе. К уже бывшему жениху она не питала таких ярких чувств: всего лишь презрение, как к противной букашке, которую можно смахнуть, чтобы не досаждала своим присутствием.       Сидя в экипаже и слушая возмущения матери, к Сидзуку пришло облегчение. Наконец, фарс под названием «помолвка» окончен, и она может спокойно вздохнуть. Появление Наоюки в обществе другой девушки, ясно дающей понять всему окружению, что она готова к браку с ним, говорило о том, что она теперь полностью свободна. Можно было бесконечно жалеть себя или наоборот, радоваться такому исходу дела, но оставался еще и отец. Его слово станет решающим в помолвке с Наоюки, точнее, ее разрыве.       Когда они подъехали к дому, стрелка на часах приближалась к полуночи. В отличие от Сидзуку, госпожа Ханаре все еще была на взводе после испорченного вечера. Виданное ли дело получить пощечину от еще несостоявшегося зятя! Она вслух подсчитывала убытки, которые понесет семья Цутимура при расторжении помолвки, и угрожала, что отец расторгнет все намечающиеся сделки с ними, вплоть до разорения. Пусть знает, как нарушать слово!       Перед отходом ко сну на Сидзуку напало странное чувство одиночества. Отец был слишком занят делами, у матери на уме было примерно то же, что и у отца, только с поправкой на заботы о будущем дочери. Старшие сестры были замужем и жили слишком далеко, чтобы поделиться с ними наболевшим. Оставалась Канаэ и…       Като-сенсей.       Странная, едва уловимая связь с ним крепла с каждым днем. Ей казалось, что он знает о ней чуточку больше, чем остальные и совершенно с другой стороны. Хотела ли быть для него некоей загадкой или нет, но сейчас он казался загадкой. Ее до сих пор волновал вопрос: почему он так бережно отнесся к ней после того случая? Потому что учитель? Но что же было зашифровано в его взгляде, когда он видел ее в храме? Может быть, он смотрел вовсе не в ее сторону?       Она считала его сильным. Не только физически, но еще в нем чувствовался некий внутренний стержень, «я», о котором многие забывали, надевая на себя маски условностей в обществе. Он был достаточно высоким, так чтобы посмотреть ему в глаза, нужно было едва ли не задирать голову. Его плечи были настолько широкими, что иногда Сидзуку примеривалась: сможет ли обхватить их двумя руками?       Конечно же, мечтать об учителе в подобном ключе было немыслимо, но кто ей может помешать, если все ее мысли остаются при ней?       А раз уж мысли останутся при ней, то почему бы не представить, как она засыпает в его объятиях? Он лежит рядом, она на его плече. От него пахнет мятой и книгами. Като-сенсей осторожно гладит ее кончиками пальцев по щеке, ведет мягкую, нежную линию по ее шее к плечу, талии, возвращается обратно, и…       Сидзуку заснула раньше, чем смогла помечтать до конца.