14. Сомнения

      После долгой прогулки оставшийся выходной день Като провалялся дома. Открытка Мориути, в которую он вложил визитку клиники, была отброшена в дальний угол, чтобы не мозолила глаза и не напоминала о прошедшем дне.       Слишком заманчиво, слишком приятно, и слишком опасно.       В ушах еще стоял ее голос, перед глазами — ее взгляд. И это ощущение странного, ни с чем не сравнимого единения с ней. Будто на одной волне, и это чувство пронизывало все пространство между ними. Он говорит, она тут же подхватывает и продолжает. Можно было бы подумать, что она вышла подготовленной, однако он прекрасно слышал ее разговор с Ватанабэ — девушка точно также, как и он, не в курсе будущей сценки, и вообще приехала, чуть ли не для того, чтобы посмотреть на концерт. Возможно, она просто смогла сосредоточиться лучше него…       Примерно так бы он смог рассуждать, если бы именно с этой девушкой не было связано слишком много непонятного в его жизни.       Не он ли еще недавно хотел тишины, а лучше — пустоты? Чтобы не было ни этого странного чувства, ни ее самой, ни всего того, что связывало их вместе сверхъестественным образом.       И вот тишина наступила, а вместе с ней и чувство безысходности. Все, что было им сделано для прекращения кошмаров, оказалось недостаточно. Однако же, кошмары сами по себе не вернулись — эту ночь он проспал, как младенец, притом, без всяких вспомогательных средств в виде чая с мятой.       Вместо кошмаров появились то ли галлюцинации, то ли черт его знает что, но физического проявления на себе он еще никогда не чувствовал. А может быть, чувствовал, когда заметил измененный цвет глаз у Мориути после пробуждения, а потом Ватанабэ рассказала, что такое же видела и у него?       Кошмары не вернулись, а перешли на новый, более изощренный уровень.       И все же, можно было полагать, что посещение храма и отправление специальной службы помогло в некоторой мере. Возможно, нужно сходить туда еще раз?       А может быть, наоборот, не следовало ходить и это только сильнее разозлило духа?       Като сделал усилие над собой и остановил мысленный поток, заметив, что рассуждает о духе, как о чем-то таком, что может существовать в реальном мире. Или же он все-таки свихнулся окончательно и скоро сможет разговаривать с духами, богами и прочими сверхъестественными сущностями?       Долго рассматривал в небольшом мутном зеркале шею в том месте, где вчера почувствовал захват. Там не осталось никакого следа. То есть, следовало полагать, что природа этих ощущений не материальная. Если бы была материальной, после такого его шея превратилась бы в один огромный синяк.       И снова приходилось искать то, чего в природе нет или оно находится за гранью понимания обычного человека…       

***

      В школе новый календарный год начался с прослушивания гимна, в исполнении приглашенного оркестра, зачитывания императорского рескрипта о том, чтобы его подданные не требовали для себя благ, а пытались сэкономить каждый заработанный сэн, и старались жить скромнее.       Для девиц из привилегированных семей слова Его Величества, кажется, прошли пустым звуком — они дружно обсуждали дорогущие наряды и новогодние приемы.       Место Мориути было пустым.       Не то, чтобы он ждал ее появления, или хотел увидеть, просто оно было для него напоминанием: он должен продолжить борьбу с… знать бы еще с чем. Однако в конце его совершенно не ждет награда в виде руки и сердца красавицы.       Он это делает в первую очередь, для себя.       Или нет?       Только вот… К кому еще можно обратиться за помощью, чтобы не сочли сумасшедшим?       Первые несколько дней после отдыха заставили его погрузиться с головой в работу и тем самым отвлекли от тягостных мыслей. Подобных приступов больше не было. Может быть, и не следовало больше предпринимать каких-либо попыток насчет своего душевного состояния? Не пора ли смириться со своим положением, как и тысячам таких же, как он, побывавших на фронте? Като часто слышал, что бывшие солдаты со временем сходили с ума…       Но оставалась еще девушка. Каким образом она с ним связана в снах — не известно, однако он обязан продолжать поиски причины и сделать так, чтобы ее ничего не тревожило. Если кошмары исчезли и у нее, но вместо кошмаров начнутся приступы удушья, то времени на раздумья, либо отрицание, нет.       — Вы сегодня не в духе, — заметила Ватанабэ при встрече с ним в преподавательской комнате. Рабочий день подошел к концу, все разошлись по домам, только они задерживались.       — Простите?       — Поставили нашим выпускницам низший балл, строго отчитали и пригрозили докладом господину Кимуре.       — Ах, это? — усмехнулся он. — За несколько выходных дней они совершенно забыли о правилах приличия. Домашние задания не выполнены, не могу же я их похвалить за это?       — И то верно, — улыбнулась она. — Не хватает вам на уроках Мориути, — с некоторым сожалением проговорила, глядя в окно. — Помните, как девочка старательно готовилась к вашим урокам?       — Помню, как эта девочка, — специально выделил последнее слово, — гаркнула мне на ухо непереводимые слова, а потом упала в обморок на уроке.       — Кажется, у нее имеются какие-то чувства к вам, — и снова она улыбалась, будто что-то хотела сказать, но никак не решалась.       — Я по горло сыт чувствами избалованных девиц, — отрезал он. — Одна пялится влюбленным взглядом, другая — чертом глядит, третья спит на уроке. Я — учитель, а не актер театра!       — Понимаю, Като-сенсей, болит. Но вы разве не слышали, что Мориути не имеют знатных кровей в роду? Их отец выбился в люди из крестьян. Кажется, из Тоса родом, но это не точно.       — Разве это имеет отношение ко мне? — удивился он.       — А как же? — она тоже удивилась в ответ. — Самое прямое отношение имеет к вам! Вы же понимаете, что выше них по происхождению?! Вы из семьи самурая, а после реформ — сидзоку, а они уже сколько лет подряд мечтают пробиться в ряды знати — кадзоку, но сколько бы денег не имели, все без толку. Они даже титул купить себе не могут, потому что им его не продадут! Был бы у них сын, он смог бы получить желанный титул для отца — возможностей для мужчины море! Но в их семье рождаются одни девочки, их, вроде пятеро, а Сидзуку самая младшая. И каждую из них пытаются пристроить в знатную семью. Ее уже вроде сосватали за сына какого-то барона. Барон умер давно, оставив в наследство один титул. Не из бывшей знати, а тоже из новых. Всего лишь барон, однако в их случае хоть что-то. Люди говорят, этот мальчик в долгах, как в шелках. Хотя, он не совсем мальчик, — задумалась она, — ему столько же лет, примерно, как и вам.       — Мне кажется, такие тонкости не имеют никакого отношения ко мне, — снова повторил он.       — Я это говорю к тому, что какие бы реформы не проводились правительством и Его Величеством, вы — учитель, и всегда стоите на ступень выше них. Правильно делаете, что в строгости их учите!       Слушая ее откровения о семье Мориути, невольно вспомнил Наоюки, когда его отец только получил титул барона. Его гордость и величие входили в дом прежде него. И только Нацумэ-сенсею удалось сбить его спесь: он вручил Наоюки метлу и попросил подмести листья во дворе. Кажется, удивленное лицо Наоюки Като видел до сих пор перед собой… Хиро звонко смеялся, и обещал научить товарища набирать воду из колодца и бережно вычесывать кота.       Като вышел из здания школы, погруженный в воспоминания. Все, что было до войны, казалось чьей-то вымышленной историей, происходящей не с ним. Или же он нынешний был выходцем из какого-то потустороннего мира, где были только призраки прошлого и неизвестность впереди. Точно ли это все происходило с ним? Тот, прошлый Като Акира бесследно исчез после войны, оставив после нее пустую оболочку.       Было отчасти интересно знать, где сейчас Наоюки. И тут же он останавливал себя: где он может быть и чем может заниматься? Чем еще могут заниматься люди его круга? Выучился в Англии, унаследовал дело отца, чем же еще? Возможно, женился на девушке его круга.       И только у Като вся жизнь превратилась в запутанную головоломку…       Призраки войны, духи, сожаления, и неуверенность в твердости собственного разума. Точно ли это был Като Акира, а не суеверная женщина из горной деревни, где главным событием дня был пролет мухи по комнате, который тут же наделяли смыслом и трактовали в нем волю высших сил?       Казалось, он существует одновременно в двух, параллельных друг другу и никогда не пересекающихся реальностях.       В первой был учитель привилегированной женской школы. Во второй — борец с невидимой силой, угрожающей не только ему, но и ученице, вызывающей у него что-то вроде симпатии.       По сути, эта девушка и является связующим звеном между его мирами.       Но прежде чем связывать непересекающиеся параллели, нужно было связать воедино самого себя. Того Като Акиру, что учился без особого усердия, оставляя место свободному времяпрепровождению, но всегда получал высший балл. И этого, который боится собственной тени и начинает потихоньку сходить с ума.       Нужен кто-то, кто знал его «до» и «после».       Увы, таких не осталось, за исключением матери и брата с сестрой, да и те, знали и помнили его совершенно другим, таким, котороым он бывал в семье.       Нужен человек со стороны.       Мысли сами по себе сошлись на одном человеке.       Риюзаки.       Он был не уверен, что и тот удовлетворит его запрос, однако выбирать не приходилось за неимением выбора как такового.       И о чем можно было сказать ему? О духе, с которым он устал бороться и совершенно ничего не понимает? Или о своем запретном влечении к ученице? Возможно, еще не влечении, но то чувство, остро вспыхнувшее во время сценки, было чем-то новым и весьма стойким. Оно заставляло смотреть на вещи под другим углом, везде сравнивая самого себя и остальных, в ком видел эту обоюдную привязанность и понимание с полувзгляда.       Тот же доктор Сато, переглядывающийся со своей женой…       

***

      — Като? Ну, ничего себе! — удивился Риюзаки, а на его лице заиграла неподдельная радость, будто его одного он и ждал всю жизнь. Это одновременно подкупало и настораживало. — Не думал, что увижу тебя так скоро!       — Д-да, вот, решил зайти, кое о чем спросить, — неловко выговорил, а рука сама потянулась к затылку, будто в этом простоватом жесте можно было найти хоть каплю уверенности.       Като было приготовился выложить ему на гора все, что произошло и спросить на свой страх и риск совета, но пастора Джозефа отвлекли. У входа в молельную комнату показалась его молодая жена и спросила о чем-то хозяйском, затем заметила его и низко поклонилась. За ней в дверях показались дети, примерно, лет семи-восьми, слишком похожие на самого Джозефа. Не то, чтобы Като завидовал, но остро захотел видеть себя на его месте.       Тот быстро уладил вопросы и, извинившись, снова был готов его слушать.       Вопреки заранее приготовленным словам, Като нацепил на себя личину писателя в поиске, как в тот раз, с Ямадой в клинике доктора Сато и спросил Джозефа, облекая свою проблему в проблему вымышленного персонажа. В мгновение ока посчитал, что так будет безопаснее для себя. Он что-то слышал о тайне исповеди, но не мог поверить в то, что сказанное действительно останется в тайне. Да и не исповедоваться он к нему пришел…       Джозеф озадаченно умолк после услышанного.       — То есть, ты хочешь сказать, что все меры, предпринятые твоим персонажем, не подействовали, а лишь усугубили его положение? — наконец, проговорил он после долгой паузы.       — Да, — подтвердил он, полностью вжившись в роль литератора. — Ничего не помогло, а то и сделало хуже. Так как ты работаешь с подобными тонкими материями, какие действия были бы логичны с его стороны?       — Видишь ли, — светло улыбнулся Джозеф. — Сразу видно, что писатель — японец. Его герой, даже если и страдает от духа солдата из другой страны, он все равно переписывает за него сутры, идет заказывать службу в буддийский храм, и дает ему буддийское посмертное имя.        — А как иначе? — удивился Като. — Что он мог упустить из виду? И я заодно, как писатель? — изобразил улыбку, чтобы не казаться слишком серьезным — это всего лишь рассказ, а не реальная жизнь.       — В первую очередь то, что за тех солдат, что пали по ту сторону, тоже читают молитвы и наверняка, не допустили бы того, чтобы его дух остался неупокоенным и доставлял кому-либо страдания. Во-вторых, вряд ли тот солдат был буддистом, чтобы за него переписывать сутры. Полагаю, что твой герой должен сходить в христианскую общину и спросить совета или заказать службу там — это было бы логично.       — То есть… — голос едва ли не дрогнул, но пришлось снова взять себя в руки, чтобы маска литератора не треснула в самый критический момент. — Ты считаешь, что герой должен обратиться к обряду той страны?       — Да, — бесстрастно подтвердил он. В его голосе Като почувствовал ту же профессиональную уверенность, что и у Фукуды-сенсея в клинике. — Думаю, в этом поступке будет скорее то, что твой герой признает право неизвестного на покой. Это будет актом уважения и раскаяния, ведь перенося кошмары и другие проявления, он в глубине души еще находится там, в Маньчжурии и продолжает изо дня в день брать высоту 203, хотя и война давно закончилась. И пока последний солдат не найдет покой, война будет продолжаться.       Вместо ответа внутри поднялась волна стойкого протеста. О каком уважении и о каком раскаянии он говорил? Когда они с Хиро шли воевать, были преисполнены чувства справедливости, ведь именно они были правы и воевали за свою страну.       — Да нет, — не хотел воспринимать его слова слишком остро, либо спорить, но сейчас был в корне не согласен с ним. — То, что ты предлагаешь, больше похоже на предательство и слишком сложно признать для японца, даже вымышленного.       — Просто признать, что тот был таким же человеком, как и ты, — договорил пастор. — Не демоном, как о них пишут в газетах. И до тех пор, пока твой герой, — он намеренно выделил слова, — мнется и сомневается, делает хуже себе и окружающим. А тот дух продолжает быть беспокойным скитальцем.       Като отвлекся на записи в блокноте, однако это не помогло скрыть волнение. Рука с зажатым карандашом слегка подрагивала, пока выводил на листе основные тезисы их беседы. И кажется, Джозеф это сразу заметил.       — Иногда, чтобы рана полностью зажила, нужно достать пулю, даже если она засела глубоко и вросла в плоть, — сказал он.       Нет, для Като это было немыслимо. Такой ход ломал все его убеждения: враг оставался врагом в любом случае.       И все же, совет Джозефа в какой-то мере повторял смысл того, что он пытался сделать во время буддийского обряда: принять его и отпустить. Только теперь это надо сделать на языке, понятном ему.       — Интересную идею ты выдвинул, — проговорил Като, восстанавливая маску литератора. — Я, честно сказать, даже не догадался подумать с такой стороны, — усмехнулся, потирая затылок.       Путь от общины пастора Джозефа до дома показался особенно длинным. Облака на пасмурном январском небе перед закатом рассеялись, показав несколько солнечных лучей в обрамлении серо-оранжевых облаков. На горизонте Като увидел купол Никораи-до. Одно из самых высоких зданий в районе Суругадая соревновалось по высоте разве что с двенадцатиэтажной башней Рёункаку. Теперь это перестало быть частью городского пейзажа. После разговора с Джозефом превратилось в следующую отправную точку в его наивной борьбе с неизвестностью.