15. Незаслуженная благодарность

      Пол в малой гостиной дома Мориути был начищен до ослепительного блеска. На стенах — маленькие картинки и портреты неизвестных европейцев, развешанные для того, чтобы намекнуть гостю на возможное родство с ними. Ватанабэ пояснила Като, что раньше так делали из-за следования моде.       Сам Като стоял около камина, затем медленно переместился к окну. Он все еще не решался занять хозяйский диван, однако его напарница воспользовалась им без всякого стеснения, даже без предложения присесть. Будто у себя дома, она вызвала прислугу и приказала принести чай.       «Возможно, она не в первый раз тут находится», — предположил про себя Като, продолжая всматриваться в еще пока зимний пейзаж за окном. Весна постепенно вступала в свои права, даже если на календаре была еще середина февраля.       Что касается Ватанабэ — ему не было особого дела до нее. Основной фокус этого визита был в первую очередь на нем.       Несколько дней спустя после дня Основания Империи, в школу поступило приглашение: он, учитель литературы приглашен в Иокогаму в особняк семьи Мориути.       Като перевел взгляд на носы туфель. Скромные, чуть поношенные, но безупречно чистые, не топтавшие сегодня уличную грязь. Все благодаря тому, что к школе был приглашен рикша, который домчал их до вокзала Симбаси, оттуда проводил на поезд до Иокогамы, а к иокогамскому вокзалу был подан экипаж. И все ради встречи Мориути Кенздзиро с ним.       Причина, по которой отец девушки захотел с ним встретиться, была вполне ясна, но сомнения, так старательно загнанные в самый потайной угол сознания, нет-нет, да и прорывались наружу.       Что если отцу девушки стало что-то известно?       Что если, все, происходящее во время торжественного шествия, девица сама разболтала?       Ватанабэ неловко звякнула маленькой фарфоровой чашечкой о блюдце, чем вырвала его из плена сомнений. Да, пожалуй, сомнений быть не должно.       

***

      В тот день воздух был пропитан гордостью и торжественностью. Небо было пасмурным, но блеск глаз и сдержанные улыбки скрашивали очередной серый день. На Като было чуть свободное темное пальто, под которым был школьный и единственный сюртук.       Из ворот школы «Дзёсигакуин» потекла ровная, мерно покачивающая транспарантами, река учениц. В торжественном шествии участвовали только выпускные и предвыпускные классы в этом году. Тем, кому не выпала честь нести транспаранты, держали в руках маленькие флажки с ярко-красным восходящим солнцем.       Мориути (к его удивлению!) тоже была здесь.       Ее присутствие вызвало легкое волнение, однако он постарался его быстро унять.       «Это Токио, не Кагосима, — Като пытался успокоить себя. — Сейчас другие времена».       Но память услужливо подбросила воспоминание о парадном шествии школ в день принятия Конституции. Като было тогда чуть больше десяти лет и он, довольный, глядя на счастливые лица взрослых, был безмерно рад. Они шли по главной улице города чинно, стараясь держать лицо перед остальными школьниками.       А потом все пошло наперекосяк.       Послышались крики, началась толкотня, кто-то наступил на ногу ему, толкнул. Като не стал стоять в стороне, а заставил обидчика извиниться, тот, конечно же, не захотел. Като вмазал противному пацану, который посмел сбить в него гимназическую фуражку. В драку ввязались остальные ребята. Парадное шествие закончилось огромной потасовкой, в которой намяли бока даже учителям из бывших самураев.       «Сейчас уже все по-другому, — снова успокоил себя. — Это девушки из приличных семей, а не сорванцы».       Если они и пытались бунтовать, то это выглядело совершенно иначе. Могли украдкой подкрасить губы, шептаться за спиной учителя, посылать ему гневные стрелы из глаз. Но точно уж, не в кулаках выражался их протест.       Колонна выпускниц плавно двигалась по улице, затем также плавно слилась с колоннами других учащихся столицы. Здесь не было малолетних сорванцов — те были в другом конце площади. Рядом с девушками остановилась колонна лицеистов. Школа, похожая на «Дзёсигакуин», только для мальчиков.       Если к восемнадцати — двадцати годам девушки были похожи на молодых женщин и многие из них выходили замуж, не закончив выпускного класса, то ребята были ребятами. Такое впечатление, что они крепко отставали в развитии от своих сверстниц.       Като шел сбоку колонны, оберегая учениц от любопытства сверстников.       К площади постепенно стекались не только учащиеся и студенты, но и чиновники, военные, кто-то из почетных гостей. Издалека доносились звуки оркестра, затем четырехголосный хор исполнил гимн.       Като сразу узнал эти голоса. Так пели в Никораи-до.       Он помнил, как нехотя, после очередного приступа удушья, пришлось сходить и туда, следуя словам Риюзаки. Нужно было принять все меры, о каких ему только было известно, чтобы последствия войны исчезли окончательно.       Он не знал как правильно обращаться, и что вообще говорить. Не скажет же он, что его мучает дух? Однако священник-японец его понял практически без слов.       Риюзаки говорил, что нужно простить того неизвестного духа и позволить отправиться ему туда, где он должен находиться. Мертвым не место среди живых.       Пока священник читал молитвы на японском, а к высоким сводам собора поднимались клубы ладанного дыма, Като представлял того, кто приходил в кошмарах, живым человеком, таким, как и он, только злой волей судьбы, оказавшимся по другую сторону поля боя. Он ни в чем не виноват. Он такой же, как и все остальные, встретившиеся в бою в Маньчжурии.       Когда все молитвы были прочитаны, он не почувствовал ничего. А позже забыл, как это, постоянно прислушиваться к себе. Кошмары больше не мучили его, приступов удушья он не чувствовал больше двух недель. Как раз с тех пор, как ходил туда.       Получается, Риюзаки был прав?       Если это так, то он очень благодарен ему за совет.       Так, погрузившись в размышления, он не заметил, как торжественная часть подошла к концу. Торжественное напряжение рассеялось в воздухе, будто и не бывало его. Сейчас нужно было дождаться, пока колонны выстроятся в обратном порядке и разойдутся по своим учебным заведениям.       Это было бы идеально.       Если бы не лопоухий, прыщавый лицеист, изображающий из себя девушку из «Дзёсигакуина». Шут жеманно вытянул лицо, вздернул нос, опустил уголки рта и прикрыл глаза. Сейчас он был похож на мартышку, но не забывал наблюдать за реакцией девушек. Когда это не сработало, он попытался идти мелким шажком, имитируя коротенькие шаги девушек в кимоно.       Для такого, как он, стало достаточно одного строгого взгляда, чтобы прекратить паясничанье.       — Кудах-тах-тах! — послышалось со стороны лицеистов. — Ко-ко-ко! — не унимались шуты. Их учителя, кажется, вовсе не обращали внимания на поведение своих подопечных.       — Эй, курочки, вы куда-то спешите?       — Не замерзли на параде? Идите к нам, мы вас согреем!       Девушки пытались не обращать внимания на них, и ускорили шаг, следуя наставлениям Киёхары: они девушки и должны показывать хорошие манеры и воспитание.       Но Като хорошо был знаком с подобным. Ученики, напыщенные чувством собственной важности, с бережно взлелеянным матерями комплексами богов, были в разы опаснее, чем отъявленные хулиганы. Като насторожился, готовясь дать отпор.       И вот, еще один из их колонны, лицеист с наглой улыбкой, сделал вид, что споткнулся, и намеренно задел одну из девушек рукой. Та взвизгнула и отбежала на безопасное расстояние.       — Барышня, я дико, просто дичайше извиняюсь! — с фальшивой учтивостью проговорил он, вызывая дружный гогот у своих однокашников.       Делать вид, будто ничего не случилось, надеясь, что учителя успокоят своих учеников, было бесполезно. Если этого не случилось до сих пор, значит, уже и не случится.       Като ловко поймал наглого лицеиста и скрутил ему ухо.       — За что?! — заверещал он. — Я же ничего не делал!       Като сжал его ухо еще сильнее, а потом резко отпустил, толкая вперед. Тогда лицеист действительно споткнулся и чуть было не упал. Но остальных это никак не успокоило. То там, то тут слышались смешки и «заигрывания» в адрес девушек. Ватанабэ, стоящая в другом конце, тоже не растерялась и воспитала особо наглого лицеиста, который попытался выдернуть флажок из рук ученицы, затрещиной.       Колонна, как назло, остановилась. Возле улицы, ведущей к школе, возникло столпотворение или потасовка — времени следить не было — того и гляди, особо резвый юнец снова попытается задрать кого-нибудь из девушек. Потом показались отряды полиции…       А они тем временем, оказались в ловушке. Позади них напирали другие, такие же колонны от школ, спереди была давка. По обе стороны были слишком резвые лицеисты, норовящие поймать себе жертву.       Крики учителей, звеньевых и улюлюкания лицеистов смешались со свистками полицейских где-то спереди.       Като по привычке бросил быстрый взгляд в сторону Мориути, но не обнаружил ее на месте. Она могла поменяться местами, отойти ближе к началу колонны или в конец…       Нет, ее не было нигде!       Еще взгляд, более стремительный и цепкий. Като обнаружил, как ее оттесняет рослый детина. Не дает ей вернуться в строй колонны, окружая ее своим телом. Он склонялся над ней и говорил что-то с мерзкой улыбкой. Его приятель тянул меховую муфту из ее рук. Еще один пытался вытянуть ленту из ее волос.       Като больше не раздумывал. Рванулся вперед. Тело действовало самостоятельно. Подошел сбоку и оттолкнул его.       — Прочь от нее, — тихо прорычал. В его голосе было столько ярости, что ей можно было рассекать воздух.       Детина, округлив от страха глаза, отпрянул, потирая плечо. Приятели предпочли поскорее убраться подальше. Като оказался между ними и закрыл ее собой от обидчика. Взял ее за руку покрепче.       Нужно было как-то выбираться, но в один миг все пришло в движение: сзади навалились сильнее, а стоящие впереди — не двигались вовсе. Сбоку от площади был переулок, туда нужно было увести всю школьную колонну. Като крикнул сопровождающим, но из-за всеобщего шума не был услышан. Толпа начала теснить их, отдаляя от остальных.       Между Като и Мориути кто-то попытался встрять, чтобы пройти быстрее. Он чуть не выпустил ее руку. Пришлось наплевать на все правила приличия и начать работать локтями, увлекая за собой девушку.       В несколько широких шагов они добрались до переулка, примыкавшего к площади. Этой дорогой можно миновать давку и выйти чуть дальше того места. Като потянул ее за собой дальше, спеша поскорее обойти опасный участок.       Первое, что он заметил — здесь было тихо. Гул толпы остался позади. Здесь кроме них двоих никого не было. Он все еще сжимал ее руку. Остановился посреди переулка, переводя дух.       — Ты цела? — повернулся к девушке, быстро оглядывая ее дрожащую фигуру. На первый взгляд — все в порядке.       — А? — она подняла на него испуганные глаза. — Ага!       И в следующее мгновение она рванулась к нему. Обвила руками его шею и безошибочно ткнулась губами в его губы. Холодные, дрожащие, шелушащиеся от ветра.       Не поцелуй, а импульс, электрический разряд. Страх или обожание — все смешалось в этом действии.       Като опешил. Его ум, такой ясный и чистый за мгновение «до», затуманился. Все, на что хватило его самообладания, это было догадаться закрыть ее полой пальто от посторонних глаз. Ощущение ее тонкого запястья в его руке сменилось мягким девичьим телом, прижимающимся к нему. Было слишком приятно, и слишком запретно. Он не нашел в себе сил, чтобы отстраниться.       Секунда.       Другая.       — Ты что делаешь? — Като изо всех сил рванулся назад от нее.       Грубо, почти жестоко оттолкнул ее от себя, одновременно оглядывая пространство переулка на наличие посторонних. Нет никого.       — Никогда, ты понимаешь меня, никогда так не смей больше делать! — прикрикнул на нее.       Девушка чуть присела от неожиданности или страха, что почувствовала от его грубого голоса. А может, от осознания своего постыдного поступка.       Он потащил ее за руку дальше по переулку, в направлении выхода на главную улицу. Внутри него все кричало от ужаса и стыда. Впору было залиться краской по уши, как юнцу, но холодный ветер остужал даже самые горячие мысли. Ему было, что остужать. Ощущение ее влажных поцелуев до сих пор сохранялось на губах. Он помнил каждое ее движение. И помнил, как ответил ей, пробуя эту нежность на вкус.       Да он сумасшедший! Нет, хуже. Сумасшедший не понимает тяжести своего проступка. Като же, все хорошо понимал, и знал цену ответственности за свою секундную слабость. Он мог предотвратить проявление ее эмоций, мог оттолкнуть сразу, но он не сделал ничего из этого.       Он поддался. Бесстыдно поддался своим ощущениям, пошел на поводу у чувств. Все было в точности, как в том сне. Снова поддался. Мог ли он после такого оставаться ее учителем? Несколько мгновений назад он сорвал запретный плод и вкусил его, и этот плод показался ему восхитительно прекрасным.       Вывел девушку под локоть во избежание повторения ее выходки. Едва завидев колонну школы, он почти втолкнул ее к ним, приказав обычным учительским тоном:       — Госпожа Мориути, займите свое место в строю. Сейчас же!       Она не оглянулась на него, и казалось, вообще никак не отреагировала на его холодный официоз.       Когда Като прошел на свое место в числе сопровождающих, периферийным зрением все равно попадал на ее силуэт. Девушка светилась от счастья. Пока остальные подсчитывали убытки в виде треснувших стекол очков у Нанами или потерянной муфты (да, Мориути ее где-то потеряла!), она улыбалась непонятно чему.       «Дурочка. Наглая, избалованная дурочка, которая считает, что ей позволено все!» — он мысленно ругал ее, сжимая кулаки в карманах.       Он скользнул взглядом дальше, находя коллег среди учениц. Киёхара отчитывала какую-то девушку, Ватанабэ что-то эмоционально объясняла молодому сержанту полиции, волосы на висках Дои-сенсея были взлохмачены больше обычного, учитель каллиграфии растирал красное пятно на щеке. Като почувствовал сильный укол вины за свою выходку и за то, что пошел на поводу у девчонки.       

***

      Господин Мориути Кендзиро вошел в гостиную первым. Он был высокого роста, среднего телосложения, но слегка полноватым. Темные, длинные бакенбарды на его щеках был похожи на те, которые носил министр Окубо. Сам он тоже отдаленно напоминал его внешностью. Ватанабэ повернулась в его сторону, однако тот ее опередил с поклоном, и рассыпался в любезностях. Чувствовалось, будто они старые знакомые и знают друг друга не только по школе.       Като не пришлось долго ждать. Хозяин быстро переключил внимание на него.       — Като-сенсей! — громогласно окликнул его. — Прошу прощения, что вам пришлось проделать такой путь, а затем ждать.       Като склонился в вежливом поклоне.       — Для меня большая честь видеть в своем доме спасителя моей младшей дочери!       «Только не похвала, — лихорадочно подумал он. — Это последнее, что я заслужил за тот случай!»       — Это всего лишь, мои обязанности, — сумел смущенно выговорить, прежде, чем в гостиной появился…       Цутимура Наоюки.       — Эй, кого я вижу! — по-простому, почти бестактно обратился старый товарищ. — Като, ты ли это?! В учителя заделался? Ну ты даешь! Не ожидал, не ожидал…       Если бы можно было выбирать из двух зол меньшее, то Като выбрал бы общество Цутимуры. Его прямота или скорее нагловатая фамильярность была приятнее, чем незаслуженная похвала.