Лихорадочная делирия

Я старалась идти сама. Шаг — за шагом. Как будто если я дойду до двери без помощи, всё будет нормально. Как будто это — экзамен. На силу. На стойкость. На то, что я всё ещё та, кто держит себя в руках. Но всё плыло. Стены — как вода. Лица учеников — как пятна. Пол — будто дышит. Я сделала два шага. Потом — споткнулась. И Джек уже рядом. Подхватил за локоть, мягко, но крепко. — Алиша, хватит. Я не дам тебе упасть. Голос — без шутки. Без веселья. Только забота. Та, которую он обычно прячет за сарказмом. Я хотела сказать «я справлюсь». Но язык — не слушался. А тело — дрожало. Он провёл меня к двери. Медленно. Точно. Как будто знал, что я не просто болею. Что я — ломаюсь. Я чувствовала, как жар поднимается выше. Как будто внутри — пожар. Как будто комната из воспоминаний теперь горит. А я — всё ещё в ней. Я слышала, как Юна осталась с классом. Как Джек сказал, что всё под контролем. Как он шепнул мне: — Ты не одна. Я рядом. И я — почти поверила. Почти. Но внутри — всё ещё та комната. Всё ещё тот стул. Всё ещё я, которая написала «Я подумаю» и теперь — расплачивается. Мы дошли до медкабинета. Я держалась за стену, а Джек — за плечо. Он не шутил. Не болтал. Просто был рядом. И это — спасало. У двери он остановился, открыл её, и впустил меня внутрь. — Я пойду к твоим, — сказал он. — Юна держит класс, но они тебя ждут. — Спасибо, — прошептала я. Он кивнул, с той самой своей полуулыбкой, и исчез за дверью. А я — осталась. С миссис Мисаки. Она сидела за столом, как всегда — прямая, строгая, с лицом, будто ей всё надоело ещё в прошлом веке. — Температура? — спросила она, не поднимая глаз. — Да. И… — я замялась. — Паническая атака, наверное. — «Наверное» — не диагноз, — отрезала она. — Садись. Я села на кушетку, чувствуя, как жар поднимается выше. Как будто тело решило сгореть, чтобы я не могла больше думать. А Мисаки — уже с градусником, уже с холодным компрессом, уже с фразами, как иглы. — Ты выглядишь хуже, чем обычно. — Спасибо, — пробормотала я. — Это не комплимент. Она не была вежливой. Никогда. Но в её действиях — была точность. Забота, спрятанная под раздражением. Как будто она лечит не потому, что любит, а потому что умеет. Я лежала, закрыв глаза. А внутри — всё ещё та комната. Всё ещё тот стул. Всё ещё я, которая написала «Я подумаю» и теперь — расплачивается. Даже здесь. Даже в медпункте. Даже под компрессом и под взглядом женщины, которая не умеет быть мягкой, но всё равно — не уходит. Температура оказалась выше, чем я думала — 39.8. Миссис Мисаки, не поднимая бровей, посмотрела на градусник и сухо произнесла: — Ты остаёшься здесь. Без вариантов. Я кивнула, не споря. Сил на споры не было. Голова гудела, как колокол, тело ломило, а мысли путались, будто кто-то перемешал их в хаотичную кучу. Я легла на кушетку, чувствуя, как холодный компресс касается лба, но облегчения не приносит. Мисаки хлопнула аптечку, достала что-то из ящика, и, не глядя на меня, добавила: — Надо было раньше прийти. Ты же не из тех, кто не замечает, когда с ней что-то не так. Или уже стала? Я не ответила. Не потому что не хотела — просто не могла. Слова застряли где-то в горле, как и всё остальное. Я просто лежала, глядя в потолок, слушая, как тикают старые часы на стене. Комната казалась слишком яркой, слишком белой. Всё раздражало: свет, запах антисептика, даже собственное дыхание. Но больше всего — я сама. Я и моё «Я подумаю». Мисаки села обратно за стол, что-то записывая в журнал. Её перо скребло по бумаге с такой решимостью, будто она вычеркивала мои ошибки. Я знала, что она не из тех, кто будет гладить по голове. Но, по-своему, она заботилась. Просто по-своему. Я закрыла глаза, надеясь, что жара унесёт меня в сон. Но вместо этого снова пришла та комната. Тот стул. Те голоса. И я — связанная, сломанная, предавшая себя. Я снова оказалась там. В той комнате. Внутри себя. Стены — черные, как забытые мысли. Стул — всё тот же, холодный, неподвижный. Я — привязана. Не верёвками, а обещаниями, которые нарушила. Воспоминания ходили кругами, как хищники. Они не кричали — они шептали. И это было хуже. Ты сказала, что больше не вернёшься. Ты выбрала свет, а теперь снова тянешься к тени. Ты — слабая. Ты — лживая. Ты — ничто. Я пыталась закрыть глаза, но они уже были закрыты. Я пыталась закричать, но рот не слушался. Я пыталась исчезнуть, но была уже исчезнувшей. Для меня прошла вечность. Каждая секунда — как год. Каждое слово — как удар. Я не знала, где я. Я не знала, кто я. Я просто была — в боли. А в реальности — прошло две минуты. Миссис Мисаки трясла меня за плечи, резко, но не жестоко. — Алиша! Эй! Смотри на меня! Я открыла глаза. Мир — как будто вернулся, но не полностью. Свет — слишком яркий. Звук — как будто из-под воды. — У тебя уже делирий, — сказала она, глядя на меня с той самой своей прямотой. — Лихорадочный. Это плохо. Очень плохо. Я хотела сказать, что всё нормально. Что я просто устала. Что я справлюсь. Но я знала: я не справляюсь. Я — ломаюсь. И комната внутри меня — всё ещё живая. Всё ещё ждёт. Всё ещё зовёт. Миссис Мисаки, не теряя ни секунды, достала из шкафа плотный серый плед и молча накинула его мне на плечи. Я вздрогнула от контраста — тело горело, но ткань всё равно казалась спасением. — При такой температуре тепло сохраняем, — буркнула она, поправляя край пледа. — Если поднимется выше — тогда уже жаропонижающее. Пока ждём. Я кивнула, не споря. Она знала, что делает, даже если её забота всегда звучала как упрёк. Я лежала, укутанная, будто в кокон. Голова гудела, мысли путались, а внутри всё ещё шевелилась та комната. Тот стул. Те голоса. И я — между мирами. Между обещанием и предательством. Между жаром и виной. А Мисаки сидела рядом, не глядя на меня, но не уходя. И это — было достаточно.