IV

Я вернулся в тело на волне боли. Она была уже другой, не острой и рвущей, а глубокой, фантомной, будто кто-то раскалённым ломом методично долбил меня в то, чего не было. Я лежал на спине и дышал, просто дышал, понимая, что это единственное, что я могу делать без усилий. Под одеялом, ниже бёдер, было пусто. Не физически – там были тряпки, тугие повязки, гнетущая тяжесть, но ног не было. Сознание натыкалось на эту пустоту, как на глухую стену. Я боялся пошевелиться, боялся подтвердить это. — Ты тут, — услышал я хриплый голос Лёхи. Он сидел на полу рядом, поджав колени. В его руках была обрезка – наш последний аргумент в споре с миром. Он не смотрел на меня, а уставился в окно, за которым клубился серый предрассветный туман. — Я тут, — ответил я, и голос мой был шепотом. — Двое суток, — сказал он, не отворачиваясь. — Ты вырубился на двое суток. Думал, не очнешься. В его голосе не было ни радости, ни облегчения. Только усталая констатация факта. Я хотел что-то сказать, но в этот момент снаружи донёсся звук. Не вой ветра. Это был протяжный, булькающий выдох, словно кто-то пытался кричать с легкими, полными воды. Потом ещё один, ближе. Лёха замер, его пальцы побелели на стволе. — Они тут, — прошептал он. — Твой крик услышали? Или почуяли кровь. Неважно. Они тут. Он поднялся, движением сталкера, и подошёл ко мне. — Надо вниз. В погреб. Тёмный, квадратный провал в ещё большую тьму. — Я не смогу, — сказал я. — Я тебя спущу. Он не стал ждать согласия. Схватил одеяло, в которое я был завёрнут, и потащил меня с топчана на пол. Боль ударила в виски, мир поплыл. Я застонал, закусив губу до крови. Лёха отодвинул тяжёлую крышку погреба. Пахнуло сыростью, землёй. — Сейчас будет больно, — предупредил он, и это было самым бесполезным предупреждением в мире. Он опустил меня в чёрную дыру культями вперёд, держа за подмышки. Я висел над пустотой, болтаясь в его руках, как тряпичная кукла. Потом он разжал пальцы. Я рухнул вниз, на какую-то груду мешковины. Удар отозвался ослепительной вспышкой. Я закричал. Тихо, бессильно. Сверху посыпалась пыль. Лёха спустился по скобленным стенам, как обезьяна, захлопнул крышку над головой. Абсолютная тьма. Тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием. Мы сидели, прижавшись спинами к земляной стене. Холод проникал сквозь одежду, через повязки, прямо в кости. Я трясся мелкой дрожью. Сначала мы ничего не слышали. Только стук сердца в ушах. Потом – скрип половиц над нашими головами. Медленный, тягучий. Шаркающий шаг. Лёха замер, я почувствовал, как напряглось его плечо. Шагов стало больше. Их было двое. Трое. Они ходили по кругу, неуклюже, натыкаясь на стены. Слышалось их дыхание – хриплое, клокочущее. И тихий, непрерывный скрежет. Скрежет зубов. Они были прямо над нами. Я зажмурился в темноте, пытаясь не дышать. Лёха медленно, сантиметр за сантиметром, поднял обрезку, направив ствол в потолок. Вдруг скрежет прекратился. Тишина стала оглушительной. Они замерли. Потом раздался новый звук. Тихий, исследующий. Скребок. Коготь или палец, водящий по полу. Он водил по дереву, медленно, методично, как бы ощупывая его. И этот звук был страшнее любого крика. Он был целенаправленным. Скребок остановился как раз над люком. Я услышал, как Лёха чуть слышно вздохнул. Это был звук принятого решения. Звук готовности. Скребок сменился глухим стуком. Что-то тяжёлое упало на крышку люка. Потом ещё. Они бились об неё головами. Монотонно, беззвучно, с тупой, нечеловеческой настойчивостью. Бам. Бам. Бам. Мы сидели в ледяной темноте, прижавшись друг к другу, а над нашими головами зараженные медленно и неустанно стучались в люк. Надежды не было. Была только тьма, холод и этот стук. Ритмичный, как биение нашего общего страха.