V

Время в погребе перестало течь. Оно загустело, как испорченный мёд, и каждый его миг приходилось проживать, продираясь сквозь боль и страх. Сначала я пытался считать секунды, но сбивался уже на двадцатой, когда в висках начинало стучать громче, чем эти проклятые удары о люк. Тьма была не просто отсутствием света. Она была живой, удушающей субстанцией. Она затекала в лёгкие, давила на веки, вползала под кожу. Я не видел своей руки перед лицом. Не видел Лёху. Только слышал его прерывистое дыхание где-то рядом и чувствовал тепло его плеча, прижатого к моему. Это было единственным доказательством, что я ещё не сошёл с ума и не умер. Сверху доносились звуки. Не только тот мерный, тупой стук. Теперь к нему добавился скрежет. Долгий, визгливый, будто по ржавому железу водят гвоздём. Потом – шуршание. Как будто что-то тяжёлое и мокрое волочили по полу. Иногда – короткий, булькающий всхлип, от которого по спине бежали мурашки. — Ничего, — прошептал Лёха так тихо, что это было скорее движением воздуха, чем звуком. — Просто бродят. Ничего. Но он врал. Я слышал в его шёпоте ту же застывшую панику, что сжимала и моё горло. Его пальцы, лежавшие на обрезе, постукивали по прикладу нервной, лихорадочной дробью. Боль в культях была фоновым шумом, белым статическим гулом, на который накладывались более острые, более страшные звуки. Иногда казалось, что они чешутся. Фантомные ступни. Мозг отказывался принимать реальность и посылал в несуществующие конечности сигналы. Хочу пошевелить пальцами ног. Не могу. Их нет. — Лёх, — прошептал я, и голос мой прозвучал как скрип ржавой петли. — А если они не уйдут? Он не ответил сразу. Потом его плечо чуть дёрнулось. — Уйдут. Надоест им. Уйдут. Мы снова замолчали. Я проваливался в короткие, тревожные забытья, где мне снилось, что я бегу по лесу, а мои ноги целы и сильны. Просыпался от собственного стона, заглушаемого скрежетом над головой. Прошли часы. Или минуты? Не было никакого ориентира. Только тьма и звуки. И вдруг… всё стихло. Стук прекратился. Скрежет оборвался на полуслове. Даже шарканье замерло. Тишина обрушилась на нас, оглушающая, звенящая. Она была страшнее любого шума. Что это? Ушли? Или… затаились? Стоят прямо над люком, не дыша, и ждут? Лёха замер, я почувствовал, как он весь превратился в слуховой аппарат. Мы не дышали, вживаясь в тишину, пытаясь поймать в ней хоть какой-то намёк. Ничего. Абсолютно ничего. — Кажется, ушли, — наконец выдохнул он, и в его голосе прорвалась запредельная усталость. Он осторожно пошевелился, заскрипели половицы под его коленями. Я услышал, как он ощупывает в темноте крышку люка. — Щас гляну, — прошептал он. — Ни звука. Сердце ушло в пятки, которых у меня больше не было. Нет, не лезь, сиди тут, сиди… Но я знал, что надо. Сидеть в этой чёрной яме, не зная, что там, снаружи, было хуже любой ясности. Он начал поднимать крышку. Медленно, мучительно, миллиметр за миллиметром. Дерево скрипело, и каждый звук казался выстрелом. Сверху хлынул воздух. Холодный, свежий, пахший снегом и свободой. После спёртой вони погреба он был как наркотик. Лёха замер, прислушиваясь. Тишина. Он приоткрыл люк ещё немного. Ночь не давала осмотреть дом, и надеяться приходилось лишь на промерзшие уши. Он, как в замедленной съёмке, начал вылезать наружу, ставя ногу на первую ступеньку лестницы. Я лежал внизу, затая дыхание, уставившись в бледные очертания Лёхи, ожидая крика, выстрела, рыка… И услышал только его сдавленный, полный недоумения шёпот: — Сань… Тут… тут никого… И в этот момент где-то совсем рядом, прямо над самым люком, раздался тот самый, булькающий, мокрый выдох. И тихий-тихий скрежет зубов.