Саша Воронов

Сашу Воронова арестовали 1 июня 2025 года в аэропорту Толмачево, когда его рейс Пекин—Париж отклонили к городу Новосибирску из-за каких-то неполадок в двигателе. Он и не знал, что Эйр-Чайна до сих пор летает над бывшей Россией, пока искажённый динамиками голос не объявил на трёх языках о каких-то неполадках с двигателем. В третий раз услышав название родного города, Саша проснулся окончательно. — Ну прилетели. Боинг, блять… Сидящая рядом парижанка азиатской внешности тоже выглядела недовольно, как будто это её имя было в списках у любого эм-гэ-бэшника в любом аэропорту Сибири. Саша чувствовал, что внутри у него закипает страх. Это было очень знакомое, много раз испытанное чувство, и оно давно уже не мешало соображать. Сейчас мы приземлимся. Нас либо заставят выходить из салона, либо не заставят. Если заставят, то в аэропорту у всех проверят паспорта, хоть мы и не пересекаем границу. Терять паспорт смысла нет, тогда сразу увезут из аэропорта в МГБ на опознание. Но если дать паспорт, то точно увидят в списке. Можно попробовать откупиться, хотя это очень вряд ли. Дальше только пытаться передать письмо через кого-то из других пассажиров перед тем, пока меня увезут. Дальше он дёргано пытался найти в захламлённой сумке ручной клади ручку, а самолёт, кажется, уже шёл на посадку — чёрт, ну почему он сломался так близко — ручка долго не находилась, и самолёт уже приземлился, и что-то говорили в динамики, а он пытался нацарапать на обороте какой-то квитанции адрес своего мужа по-французски и по-китайски, и уже начал было писать письмо, но тут из ручки потекли чернила и залили бумагу и писать стало нечем и негде. Только тогда Саша поднял глаза, и тогда же до него дошло, что говорили гнусавые объявляющие голоса. Ремонт займёт несколько часов… Вам будет предложено разместиться… Открывают. Всё-таки открывают! — думал он и грыз перепачканные невкусными чернилами ногти. Уже открыли люк, и трап подогнали, и люди встают со своих мест и очередью сходят и сходят, а значит, теперь – держись. *** — Валь, им не пограничный контроль, записать их по документам и всё, и засунь их куда, чтоб на улице не пеклись, а дальше пусть катятся куда хотят! Валя, передающая какие-то команды по рации дальше, любопытно и безвраждебно разглядывала Сашу, у которого на губах были следы чернил. А Саша смотрел на её нашивку МГБ: меч в языках пламени. Мы могли в одной школе учиться. Их заводили в очень служебно выглядящее пространство, и непохоже было, чтобы сюда можно было заходить пассажирам. Оно было проходное, и туда-сюда сновали люди в формах и другие, почему-то лабораторных халатах. Пограничная эпидемзащита после прошлого года? Сам черт не разберет, что у них тут творится… Похоже было, что у этого помещения нашелся главный плюс: оно оказалось достаточно близко от посадочного поля, чтобы быстро убрать чужаков с глаз долой. Появился мужчина с еще одним горелым мечом, и абстрактным лицом отсутствующего страдания («Меня здесь нет, этих отвратительных мятых людей — тоже, главное ни о чем не думать, и это у меня очень хорошо получается»). Пассажиры, постройтесь организованной очередью — то есть как это по-сибирски не понимают — вёй-йэ фор-мэ лё кё — блять, лучше ты прочитай — и индивидуальные люди, которых ничего не объединяло, кроме надобности попасть из Пекина в Париж, оказавшись в загоне, стали стадом. Мужчина с лицом отсутствующего страдания стал проверять у всех паспорта и записывать в бумажку прямо на коленке. Саша притворно замешкался и встал в самом конце, и сначала не мог разглядеть, соотносит ли он имена со списками, но потом в очереди произошел мини-скандал, потому что кто-то оказался однофамильцем какого-то списочника второй категории, и этот огонёк надежды тоже погас. Очередь быстро таяла, Саша нервно приглаживал волосы, и тут еще один в лабораторном халате, кативший какой-то контейнер на тележке, вдруг остановился, несколько секунд смотря куда-то на Сашину голову, а потом вдруг бросил тележку, два-три раза шагнул к началу очереди, и спокойно, бесспорно сказал: — Кыштымов. Я оформлю этого. И кивнул на Сашу. В страдании на лице абстрактного мужчины появился мимолетный оттенок унижения. Но он не спорил. А потом кино в замедленной съемке показало Саше, как к нему подходит кто-то властный, твердый, и почему-то в лабораторном халате, и — с особенным замедлением — как не привыкшая к возражениям рука берет его за предплечье. Это было так невероятно, что у Саши прошел весь страх. Он просто не мог понять замысел создателя этого кино. Его первая мысль была: «кто-кто командует этим горелым?!». Не слышал он, чтобы какая-то новая порода командовала теми, кто командует страхом всех остальных. Впрочем, из Сибири вообще ничего не было слышно. А вторая мысль не желала приходить. Что ожидать от новой породы? Зачем на нем этот отвратительно чистый халат? Саше понадобилось пройти под руку довольно долгое расстояние по какому-то спрятанному коридору, но тогда он все-таки понял. Он увидел мой ноготь. На мизинце правой руки у Саши ноготь был наманикюрен. Молочный цвет это называлось в салоне, но хуже всего было то, что белый фон прорезал таежно-зеленый контур в виде прерванной окружности. Остановим круг насилия в Сибири. Это был не самый известный символ, никто из эмгэбэшников не узнал его, Саша совсем забыл ожидать от него проблем, пока переживал про сличение имен и списков. Понятнее не стало. Властный, который командовал горелым, ограничивающей рукой остановил Сашины механические шаги где-то в глубине, у заброшенно выглядящей двери с надписью «⚠️ ТОКСИЧНЫЕ ОТХОДЫ ⚠️». Завёл его внутрь, не запирая дверь, и только тогда отпустил его руку. К этому времени Сашины действия достаточно долго направлялись не спрашивающей чужой волей, чтобы привычка свободного человека выбирать свои действия начала атрофироваться, и он не стал задумываться, нужно ли воспользоваться незапертой дверью, чтобы сбежать, если это похоже не на арест, а на что-то другое непонятное. Создавать проблемы и возражать было как-то неудобно и неловко. Уверенный человек своим видом напомнил об одном из преподавателей времён биофака, и какой-то бессловесной, но могучей части подавленного сознания стало казаться, что он в университете на лабораторной работе, где надо заниматься делом, а не устраивать скандалы. Особенно потому, что помещение тоже выглядело соответствующе. Оно вовсе не было заброшенным — оно сверкало разъедающе белым светом и было таким же чистым, как халат человека с властной рукой. Стояли чашки Петри, что-то вроде автоклава, пробирки с рукописными пометками стояли в центрифуге с открытой крышкой («может, здесь кровь сдают?» — отупело подумал Саша.) Всё выглядело готовым к странному сочетанию исследования и производства. Всё было покрыто непонятными надписями. Его взгляд успел выхватить вместительный металлический контейнер-бочонок со значком биологической опасности и надписью на боку: «Идеологическая обработка». Тут носитель халата во второй раз в Сашиной жизни открыл рот, и воспользовался другим голосом — как оказалось, у него их несколько. Этот второй голос был гораздо мягче и проще. — Ты арестован. Но ты, парень, не боись, это формальность в общем-то. Саша тоже решил открыть рот, и оказалось, что когда в горле нет влаги, то голосовые связки отказываются работать. — Что… Он услышал, как его голос предаёт его, попытался заново: — Что… Уродец-вопрос так и повис в воздухе в своей неполноценности. Свой собственный голос показался ему неуместным писклявым нарушением лабораторной тишины. Ему стало неловко за себя и свой голос. — Проходи, парень, там и увидишь. И повёл его из лаборатории через другую дверь. *** Саше сначала показалось, что он дома. Такой же набор ножей был у мамы, когда они ещё жили в Искитиме. А такой удобный кухонный стол он однажды видел в гостях, хотя этот выглядел новее и не настолько изношенным употреблением. А эти кухонные дощечки, наверное, кто-то вручную сделал, узорная вырезка непохожа ни на какую магазинную… Сейчас бы не расплакаться от памяти о днях, когда ещё можно было жить дома… (В это время какой-то не целиком ещё подавленный остаток здравого смысла пытался спросить остальное сознание: ладно лаборатория, но какого чёрта при лаборатории, прямо в соседней комнате, домашняя кухня?) — Вот посмотри, всё для вас делаем, это же специально для вас. Чтобы вам комфортно было во время процедуры. Мы же не палачи какие-нибудь. Смотри как тут уютно. Халат повёл своим рукавом в сторону стены, где какими-то хитрыми лампами изображалось окно — и было занавешено, хотя с той стороны стены были только другие стены. — Ну садись. И Саша сел за кухонный стол, где была дощечка и выложенные в ряд ножи — такими мама когда-то готовила мясо. Поднял вопросительные глаза и услышал поощрительное: — Ну и всё. Делай! — Что делать? — Сам знаешь. И Саша, который вообще-то ещё не слышал про новую процедуру, но здорово улавливал такие вещи, понял, что да, знает. Он положил правую руку на стол и стал разглядывать свой ноготь. Прервём круг насилия в Сибири. Левой рукой прошёлся по ножам. Выбрал один — по руке, проверил на остроту. Начал неуверенно возить по суставу пальца, там, где начиналась последняя фаланга. Порез стало щипать, и пилить было немного неприятно. Из ранки несильно шла кровь на кухонную дощечку. Он попытался ускориться, но никак не мог пристроить нож поудобнее. — Ну что ты, мяса себе не готовил никогда? Вот мамкины дети! — Да там кость… — Какая кость! Рука, которая прежде держала Сашину руку, взяла нож за рукоятку, а другая рука надавила своим десятитонным государственным весом. Нож встретил дощечку. Фаланга отошла и осталась лежать. Саша резко втянул воздух. — Ну вот и всё, видишь? А ты тут возился. Халат совсем уже по-отечески хлопнул Сашу рукавом по спине. — Даже здорово, а? Боевой шрам! Будешь бабам своим показывать! Саша подумал про Костю и непонимающе поднял глаза. — Будешь-будешь. Мы тебя отпускаем, топай обратно к самолёту. Кыштымов знает, что я тебя оформил. Саша, путаясь в своих ногах, встал со стула и зашагал куда-то, где он не был бы настолько неуместен, но почти сразу заметил, что за ним остаётся красного цвета след и голова неприятно кружится. Ему стало стыдно за то, что он пачкает чистый пол этой уютной комнаты, и он развернул извинительный взгляд на человека, похожего на его преподавателя. Но тот даже не сердился. Он залез в карман халата и достал оттуда такой же чистый платок, бросил его Саше и сказал: — Замотай, дарю на память! *** В самолёте Саша думал, что всё обошлось довольно легко. Списочнику первой категории оказаться в Новосибирске и потом улететь — кажется, ещё не было такого с первосписочниками. Сейчас он прилетит к Косте и скажет, что с ним уже всё хорошо, что самолёт посадили в Новосибирске, но он жив и опять с ним. Через месяц государственная «Сибирская газета» выпустила статью об изобретённой в Академгородке новой прививке от идейных колебаний. Там не упоминалось, что в связи с недостатком сырья прививку в основном распределяли первым лицам государства — они ставили её своей домашней прислуге и жили без опасений.