8. Новая грань

«Нас бьют, мы — летаем от боли все выше,

Крыло расправляя над собственной крышей.

Нас бьют, мы — летаем, смеемся и плачем,

Внизу оставляя свои неудачи...»

Июнь 1983 год Утро разливалось по комнате мягким светом, играя на стенах солнечными зайчиками. За окном ветер колыхал ветви тополей, пробиваясь внутрь прохладными порывами. Оля перебралась на кровать, отвернулась к стене и свернулась калачиком. Но так и не заснула за ночь. Слёзы кончились и больше не текли. Щеки перестали гореть, но вот душа... она полыхала, словно пожар. Боль, которую причинил ей отец, никак не хотела покидать её тело. «Если мы будем вместе, он посадит тебя. Это сломает Никите жизнь. А я не хочу этого. Наверное, так будет лучше... для него... а я... как-нибудь справлюсь...» Щелкнул замок. Дверь отворилась с тихим скрипом. На пороге стоял недовольный отец с подносом в руках. Суворова даже не повернулась к нему. Он оглядел потухшую дочь. Закатив глаза, прошел и поставил на её письменный стол завтрак. — Ешь. Ты должна быть в нормальном состоянии. Ещё чего, изводить себя из-за какого-то урки! — рыкнул мужчина, развернулся и пошёл на выход из комнаты. — Не хочу... и... он не урка... — еле слышно сказала девочка, надеясь что отец не услышит, но увы. Кирилл остановился. Перевел взгляд на Олю и, не раздумывая, подошел к кровати. Наклонился. Его рука легла на её плечо. Пальцы впились в тонкую кожу и резко развернули. Суворова вскрикнула и зажмурилась. — Ты ещё смеешь мне перечить? — оскалился он. — Какая же ты дрянь. Я для тебя делаю всё! Вырастил! Пристроил в отменный университет! А ты нос воротишь из-за какого-то уличного пацана, которому на тебя плевать! — Пап, мне больно... — еле выдавила она из себя. — Пожалуйста... хватит... Руки сжали плечи ещё сильнее, так, что потом останутся синяки. Оля закричала. Она не понимала. Не понимала его стремления дать всё самое лучшее своей дочурке. Но ведь насилие и угрозы – не добрые побуждения. В комнату на крик забежала Диляра в своем привычном халате. И ужаснулась от увиденного. Она рванула к мужу. И начала оттаскивать от своей падчерицы. — Крюш, хватит! Ей больно. Она всё и так поняла... Мужчина отпустил руки и резко выпрямился. Откинул жену и пошёл на выход из комнаты. — Милая, — присела мачеха к ней. — Давай плечи посмотрю твои. Намажем чем-нибудь. — Не надо. Диль, ты же не такая, как он. Понимаешь меня. Пожалуйста, дай мне увидеться с Никитой и объясниться, — взмолилась она, вглядываясь в карие глаза. — Кирилл будет дома целый день. Я бы хотела, но увы. Не могу. Прости, родная... — нагнулась и поцеловала её в лоб. Понизила голос до шепота. — Завтра днём приезжает Вова. Он что-нибудь придумает. Суворова младшая прикрыла глаза и глубоко вздохнула. — Принеси пожалуйста альбом. Там его портрет. Хоть так он будет рядом. Женщина замялась и отвела взгляд. — Отец выкинул его. Вместе с карандашами. Чтобы ты голову этим не забивала. Стало ещё больнее. Помимо того, что отнял живого человека, так ещё и рисунок. Прекрасно. Девочка ничего не ответила. Просто развернулась к стене и приняла привычную за ночь позу. Не хотелось шевелиться. Каждое движение отдавалось болью в сердце. Трещины расползались по её душе, как заломы на неправильно сложенных листах. Диляра покачала головой, встала и вышла из комнаты, прикрывая дверь. Через несколько минут послышался щелчок замка. Кирилл провернул ключ и довольный ушел к себе в комнату. ***** Счастливый Никита шёл по летней улице. Внутри всё пело. Теперь никакой спор не мог разделить их. Они с Олей будет вместе. Он знал: она не уедет в Москву или Ленинград. Останется здесь. Поступит в художественное училище. В его планах было забрать сегодня свою девочку и поехать на речку. Скорлупа сказала, что вода достаточно прогрелась, и на полях созрела земляника. Он, хоть этого никогда и не делал, помог бы ей её собрать. А любимая одарила бы его искренней улыбкой. Но судьба думала иначе. Не знал паренёк, как жестоко с любимой поступил родной отец. Ультиматумы, шантаж и насилие. Домашний арест и крики. Войдя в пятиэтажку и поднявшись на нужный этаж, он занес руку и надавил на звонок. Трель разнеслась по квартире, привлекая внимание Суворовых старших. Женщина подорвалась и было хотела пройти к двери, как её остановил муж. Он, уже как сутки, решил для себя избавиться от назойливого паренька. И точно знал, что на лестничной клетке сейчас стоит именно он. Дверь распахнулась. И правда. Не пороге стоял Никита. Синеватые джинсы, серая майка и потрепанные кроссовки. Кудри растрепались на ветру, делая его вид более небрежным. Кирилл оценивающе оглядел мальчишку и театрально улыбнулся. — Добрый день, Кирилл Александрович! Я – парень Оли. Никита. Не могли бы Вы её отпустить погулять? Приведу вечером. С ней всё будет хорошо, — протянул он ладонь мужчине. — А дочь моя не выйдет, — улыбка сменилась на недовольную гримасу. — Почему? Что-то случилось? — нахмурился супер. Суворов посмотрел на протянутую руку. Схватил и дернул на себя. Нагнулся. Его рот оказался на уровне уха Кащеева. — А потому, что ты разбил ей сердце. Изнасиловал и избил, — его голос понизился до шепота, так, чтобы услышали только они. — Чё? — изумился Никита и попытался отстраниться. Но не смог. Мужчина замахнулся и ударил несколько раз кулаком ему в ребра. Парень зажмурился и стиснул зубы. Не мог он показать свою слабость. — Чё Вы творите?.. — Да, вот так ты поступил с моей дочуркой. Она это сказала. И больше не хочет тебя видеть, — сжал со всей силы запястье. — Так и быть, писать заявление на тебя не будем, но, если ты ещё раз появишься рядом с нашим домом или около неё, я тебя посажу. — Но я этого не делал! Проводил до подъезда. Оля была счастлива, — снова попытался вырваться. И опять несколько ударов. В ребра, живот. С его губ сорвался болезненный стон. — Это её слова. Пошёл вон! Уголовник малолетний! — откинул его назад с такой силой, что Кащеев споткнулся о порог квартиры и упал на каменную лестницу. — Помни мои слова, урка! Посажу! Один звонок, и ты в тюряге. А с такими, как ты, разговор короткий! Дверь захлопнулась громким хлопком. Никита тяжело дышал, не понимая, что вообще произошла. Он поднялся, с горем пополам, и пошёл на выход из пятиэтажки. На улице пекло. Солнце поднялось над городом, стоя в зените. В голове настойчиво крутились мысли: «Чё произошло за этот вечер? Почему Оля сказала отцу, что я изнасиловал её и избил? Мы же сидели в парке. Ели мороженое. Она меня рисовала. Потом... тоже все было нормально. Смеялись, болтали. Проводил до дома...» Ноги сами привели его в качалку. Он спустился вниз по бетонным ступеням. Каждый шаг отдавался болью в висках. В подвале сидели пацаны. Кто-то болтал, кто-то смеялся. Но Кащееву было все равно на них. Ребята поздоровались с ним, но он даже не отреагировал. Генка и Влад с Ромкой переглянулись. До этого друг светился, бежал к своей Суворовой и хотел провести с ней оставшиеся дни лета. Но сейчас... на нем не было лица. Хмурый и недовольный. Никита безмолвно скрылся в каморке их старшого, который вот уже несколько дней находился в запое. Пацаны встали и пошли к нему. Уж больно было интересно, что произошло в его жизни за эти несколько часов. — Никит, чё случилось? — зашёл внутрь Демид, оглядывая расположившегося на диване коллегу. — Хули ты такой поникший? С Олькой чёт? — продолжил Носов. Парень взял со столика сигарету со спичками, чиркнул о пачку и прикурил. Затянулся дымом и выдохнул перед собой. Перевел на вошедших взгляд. — Не ваше дело, — оскалился паренёк. Они опять переглянулись и, не спрашивая разрешения, подошли ближе и плюхнулись на диван рядом с другом. — Неужели Олька дала отворот-поворот? — усмехнулся Синий. — Ля... сучка какая. Строптивая, — покачал головой Влад. — Ты к ней и так и сяк. Даж в споре проиграл, говоря, что любишь. А она отвергла. — Таких наказывать надо, — ухмыльнулся Гена. — Давай по кругу пустим? Пока Вовка в Челнах у тетки. Заодно и его отошьем! — Вы ебанутые? — выпустил он дым. — Чё ж вы всем присунуть то хотите? Недотрах? Так идите Людку или Лизку нагните! Нехуй к Суворовой лезть! — рыкнул Никита. — Если я узнаю, что вы чё-нибудь сделаете с ней, отошью. И уже Вас по кругу пустят. Поняли? — Ну Вы вместе или нет? — развел руками Демид. — Если нет, то чё ты за неё заступаешься? Она ж тронутая тобой! — НЕ ТРОНУТАЯ ОНА БЛЯТЬ! — вскочил Кащеев. — Я ЛЮБЛЮ ЕЕ! А ОНА МЕНЯ! ПОНЯЛИ?! СЪЕБИТЕСЬ ОТСЮДА! Друзья округлили глаза. Встали и пошли на выход, качая головами. Супер проследовал за ними и резким движением захлопнул дверь. Подошел и плюхнулся на диван. «Не любит меня, раз сказала такие слова! Но я не хочу ей портить жизнь. Пусть спокойно сваливает из Казани и всё! Буду Саврасову трахать и никогда ни в кого не влюблюсь! Нахуя это надо!» Горечь заполняла его темную душу. Было больно. Он первый раз по-настоящему влюбился в светлую, чистую девочку, но сейчас она оклеветала его, сказав неправду отцу. Только зачем? Ведь всё ж было замечательно. Или он так думал? Не понимал этого Никита. Сигареты, одна за другой, таяли в его руках. Он был охвачен горьковатым дымом и болезненными мыслями. Они резали его душу и сознание. К вечеру, Кащеев точно для себя решил, что ни за что больше не подойдет к серой пятиэтажке. «Свобода важнее. А ты ебись со своей семьей, как хочешь!» Солнце забиралось в окна панелек, окрашивал стены в яркие тона, которые меркли под натиском боли, покоящейся в её душе. Завтрак остался нетронутым, как и обед, принесённый Дилярой. Она лежала неподвижно, глядя в одну точку. Дверь снова распахнулась. На пороге стояла обеспокоенная мачеха с очередной порцией еды. Оля поднялась и перевела взгляд с неё не дырку в проеме. В голове появилась настойчивая мысль. «Протиснуться и сбежать. Она не сможет меня поймать, а отец не успеет схватить». Так она хотя бы добежит до качалки. Если там не будет его, то объяснит всё пацанам. А они ему передадут. — Милая, — окинула женщина её тело теплым взглядом. На плечах проступили заметки от рук отца. Покачала головой и пошла к столику. — Надо что-нибудь съесть. Ты так изведешь себя... Рывком сорвавшись с кровати, девочка рванула к двери, проскочила мимо ошеломлённой мачехи и пронеслась через полутемную гостиную. Она наклонилась у порога, хватая свои босоножки, пальцы не слушались, пытаясь застегнуть ремешки. Из кухни послышались тяжёлые шаги. Сердце Оли провалилось в пустоту. Из дверного проёма возник отец. — Ах ты, сучка маленькая! — прошипел он низким голосом. Его мощная рука впилась в её плечо, пальцы надавили на синяки. Жгучая боль пронзила тело. Он поднял и тряхнул с такой силой, что у неё захватило дух. Затем мужчина швырнул её. Суворова полетела навстречу обоям с жёлтыми цветочками, врезалась в стену с глухим, безжизненным стуком и рухнула на пол. Воздух с силой вырвался из её лёгких, коротким, надорванным, детским вскриком. Вся левая сторона тела онемела от удара, а потом заныла тупой, растекающейся болью. Кирилл навис над ней, заслонив собой свет. Его дыхание было тяжёлым и гневным. Он не кричал. Молча, с какой-то методичной жестокостью, со всей силы ударил её ладонью по щеке. Голова дёрнулась, в ушах зазвенело. Прежде чем она успела опомниться, последовала вторая пощёчина, с другой стороны. Мир запрыгал и заискрился. — Хотела обмануть меня? Сбежать к своему Никите? — оскалился отец. — Не бывать этому! Оля, попыталась отползти. Ещё удар. Её голова с размаху ударилась виском об угол комода. Раздался стук кости о дерево. В глазах потемнело. Боль, острая и ослепительная, накрыла её. Комната поплыла, краски расползлись в грязные разводы. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул. Свет померк, сузился до маленькой точки, и, вскоре, эта точка стремительно угасла. Девочка обмякла и погрузилась в бархатную, спасительную темноту. В дверях, прислонив ладони ко рту, стояла Диля. Её лицо было бледным. — Кирилл, ты совсем? Она же твой ребёнок! — её голос сорвался на визг. — Ты должен её защищать и любить! Делать так, чтобы была счастлива! А не... не калечить! Мужчина на мгновение замер, глядя на бесчувственное тело дочери. Казалось, слова жены не дошли до него. — Сам разберусь, как воспитывать своих детей, — отрезал он глухо, без всякого выражения. Суворов наклонился, подхватил Олю на руки. Её голова безвольно откинулась назад. Отец отнёс её в комнату, уложил на смятую кровать, поправил сбившийся плед, как заботливый родитель. Постоял секунду, глядя на бледное, с проступающим на виске багровым следом лицо. Затем развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Ключ повернулся в замке дважды. ***** В течение ночи и утра Диляра, в тайне от мужа, заглядывала к падчерице, проверяя её состояние. Оля как была положена на кровать, так и продолжала лежать. Та же поза, то же выражение лица. Ничего не менялось. Только синяки стали отчетливее. Если бы не вздымающаяся в ровном и глубоком дыхании грудь, можно было бы подумать, что жизнь покинула это хрупкое тело. В обед Суворов благополучно покинул квартиру, уйдя в гараж для замены свечей на своей волге. Его не грызла совесть за свои поступки. Он был уверен, что так его малышке будет лучше. И ничего, что поднял на неё руку. Так то она точно всё поняла. К двум часам дня на электричке приехали Маратик с Адидасом. Мальчишки добрались до дома и довольные вошли в квартиру. Младший сразу же побежал к себе в комнату, кидая матери, сидящей в гостиной, громкое: «Привет». Женщина подорвалась с места и прошла в прихожую, но Вовы там не оказалось. Она смутилась и направилась на кухню. Её взгляд привлек пасынок, стоящий у холодильника и намазывающий масло на булку. — О, привет, Диляр. Как дела? Чё нового? Олька наша с Никитосом гуляет? Да? А то чёт не выходит нас встречать, — откусил и начал пережевывать лакомство Суворов. — Всё плохо, Вов... — села она на стул. Парень аж поперхнулся. Прищурился, не понимая, что произошло. На всегда улыбающейся мачехе не было лица. Глаза потухли. Он отложил булку, отодвинул стул и сел напротив неё. — Чё такое? Говори. — Позавчера Оля с Никитой ушли в парк гулять. Вечером пришел отец и спросил: «Где моя дочь?» Я сказала как есть. Когда она пришла, он решил с ней поговорить. Оля сказала, что не хочет уезжать из Казани, поступит тут в художественный университет. На что Кирилл взбесился. Несколько раз её ударил и сказал, чтобы думать не смела об этом и своем Никите, иначе засадит его за изнасилование и наркотики. Под домашний арест посадил, — вздохнула Суворова. Вова слушал, не перебивая. В голове крутились мысли: «Как папа мог поднять на неё руку? Она же такая маленькая и хрупкая. Её можно переломить одним грубым словом...» — А вчера утром я его остановила. Опять хотел её ударить, когда она, видимо, сказала что-то в защиту Кащеева. Потом пришел Никита. Кирилл его ударил несколько раз и наплел, что он Олечку изнасиловал и избил. Выпроводил и приказал больше не появляться около нашего дома, — в глазах женщины появились слёзы. — Вечером Оля попыталась сбежать. Я не успела. Он избил её несколько раз. На последнем, её голова ударилась об угол комода. Потеряла сознание. Вот уже сутки лежит без сознания. Я так боюсь за неё. — Погоди, так она дома что ли? — округлил глаза Адидас. — Бля, чё его за муха укусила? Почему он на ней срывался?! Она ж у нас такая маленькая и нежная. Ладно я. На мне бы оторвался, когда приехал. — Я знаю только, что на работе завал какой-то. Он злой пришел... — прикрыла глаза ладонями мачеха. Пасынок встал и, обогнув стол, притянул её в объятия. Начал поглаживать по волосам. — И Кащеев приходил... — под нос шептал он. — Значит, теперь думает, что она его не любит и предала... Диль, ты ж не обидишься, если я к Оле зайду сейчас, а потом к Никите сгоняю? Объясню ситуацию. — Нет. Беги. Они должны объясниться. Он обязан знать правду... — Ты это, можешь отнести к нам в комнату две... нет! Лучше три простыни. На всякий случай. Хорошо? — отстранился от неё Вова. Она кивнула. Суворов развернулся и пошёл к сестре. Остановившись у комнаты, провернул ключ в замке и распахнул деревянную дверь. Перед ним открылась ужасающая картина. Его любимая малышка лежала на спине с закрытыми глазами. На виске проступила бордово-фиолетовая гематома. Щеку с плечами украшали заметки от рук отца. Он шагнул внутрь и подошел к кровати. Сел. Пальцы сами потянулись к выбившимся темным прядям, лежащим на её лице. — Оль, Олечка... — начал звать её. — Проснись, солнышко. Веки девочки дрогнули. Она медленно открыла глаза. Мутный взгляд пытался сфокусироваться на источнике звука. — Во... ва... — еле выдавила из себя. — Да, это я. Слава Богу ты очнулась... — он наклонился и легонько прикоснулся губами к её лбу. — Я всё знаю. Если бы мог предугадать, что такое произойдет, ни за что не поехал в эти Челны. Принял бы удар на себя. Не сберег, хоть и должен был защищать. Я ж брат твой старший. — Пожалуйста... скажи Никите, что люблю его... Я не говорила отцу про изнасилование и избиение им меня... расскажи ему всё, — в голове гудело. По телу вновь начала расползаться боль. — Он должен знать, что это неправда. — Скажу, родная, скажу. Сейчас пойду в качалку, а ты слушай меня внимательно. К 12-ти ночи будь готова. Переоденься там... причешись. Организую встречу с любимым твоим, — поднялся с кровати и пошел к двери. — Как? Отец же не выпустит меня... — Это уже мои проблемы. Приходи в себя и жди назначенного времени, — вышел он за дверь и, кивнув мачехе, пошёл в прихожую. Надел кроссовки и выбежал из квартиры. Горячий воздух обжигал щеки. Супер несся по улицам. Внутри пылала злость на отца. «Как он вообще посмел до коснуться до неё и выместить всю обиду?». Ещё больше он ненавидел себя. «Не смог защитить и уберечь. Что ж я за брат такой? Если на меня невозможно положиться... но... ведь я же не знал. А должен был предугадать! Дебил!» Качалка встретила его смехом пацанов и запахом табака, вперемешку с дешевым одеколоном. По диванчикам расположились ребята. Кто-то сидел на тренажерах. Генка с Владом боксировали на ринге, а Ромка подбадривал их. Увидев Адидаса, компания тут же оживилась. Все начали с ним здороваться. Он отстраненно их поприветствовал. Окинул взглядом зал в поисках Никиты. — Где Кащеев? — зыркнул на Демида. — У Ворона в каморке. Как вчера пришел, так до сих пор не выходил. А чё такое? — прищурился парень. — Не твое дело! — рыкнул Вова и, преодолев расстояние, распахнул дверь, шагнул внутрь. Затем снова прикрыл и пошёл к другу. Супер сидел, закинув ногу на ногу. Взгляд был устремлен в одну точку. В пальцах тлела сигарета. Его глаза метнулись к Суворову, затем снова устремились на яркое пятно в ковре напротив. — Чё надо? — затянулся он. Вова сел напротив него на журнальный столик. Паренек вскинул брови и закатил глаза. — Я пришел насчёт Оли поговорить, — закусил внутреннюю сторону щеки. — А чё говорить то? А? Я её изнасиловал и избил. Если появлюсь около неё, папашка Ваш меня в тюрягу сдаст за это. Ебитесь сами со своими тараканами! — выдохнул горьковатый дым. — Кто тебе сказал, что ты её изнасиловал и побил? — Так она это сказала Кириллу Александровичу. Её слова, — усмехнулся Никита. — Знаешь чё не пойму: вроде ж всё нормально было. Сидели в парке, мороженое ели, она нарисовала меня. Болтали. Проводил до дома и поцеловал. А потом бац! И я уже насильник и почти что уголовник. А я ведь этого не делал. Чё за 14 часов блять поменялось в её голове? Хули она это наплела папашке Вашему? — Не говорила она эт ему. Любит тебя! — повысил голос Вова. — Нихуя, Адидасик... — хотел продолжить речи гнуть Кащеев, как был перебит другом. — Меня послушай! Голова бестолковая! — супер округлил глаза от наглости защитничка. — Как только Оля пришла, отец позвал её на разговор. Она сказала, что хочет остаться в Казани и учиться здесь. Ну папка наш и взбесился. Пару раз ударил её и начал шантажировать, что тебя в тюрягу определит. Потом под домашний арест посадил, — Никита слушал это и не мог поверить своим ушам. Он был не прав, решив, что она оклеветала его. Внутри всё сжималось при одном упоминании, что его любимой девочке сделали больно. — Диля сказала, что и утром её как-то задел, когда за тебя заступилась. А вечером Оля попыталась сбежать. Но не получилось. Он опять её избил. Сильно. На виске, щеке и плечах синяки. Она в отключке сутки почти пролежала. Я пришел и привел её в чувства. — Мразь... — процедил Кащеев. Глаза наливались огнем. Как же он хотел убить Кирилла Александровича. — Чё было в его голове, когда избивал родную дочь? — Самому интересно. Мачеха сказала, что у него на работе чёт случилось. Вот он на ней и сорвался, — Адидас встал и прошелся по комнате. — У меня есть гениальный план. — Чё? Какой? — подорвался парень и схватил друга за руку. Гнев в глазах сменился на призрачную надежду. — Говори. — Смотри, раз Олька наша под домашним арестом, Вам нельзя видеться днём. Да и дверь в её комнату снаружи закрыта. Ну а ночью, когда все уснут, грех не сбежать, — выдернул руку и начал жестикулировать. — Я попросил Дилю принести ко мне в комнату три простыни. По ним она будет спускаться к тебе. Ты, в свою очередь, страховать под окнами. Так Вы хотя бы проведете время до её отъезда. Ну а потом переедешь к ней. Квартирку там снимешь. Работать будешь. Ну или хотя бы приезжать. — А не сдаст ли она нас мужу? — смутился Никита, выбрасывая в пепельницу бычок. Суворов закачал головой. — Нет. Она на нашей стороне. Сегодня в 12 ночи приходи к моей пятиэтажке. Отец просыпается на работу к пол седьмому утра. Как раз у Вас будет шесть часов на прогулку. Чтоб наверняка. Ну а в пятницу вечером так вообще в командировку уезжает до воскресения. Там уж и с ночевкой может у тебя остаться после дискотеки, — улыбнулся Вова. — Главное не проспи, жених. Паренек развернулся, открыл дверь и побежал на выход из качалки. Жизнь Кащеева снова заиграла красками и смыслом. Любимая девочка не предала его. Наоборот. Пыталась защитить и выгородить перед отцом. За что и получила. Как только он поймёт, что ей ничего не будет угрожать, поквитается с будущим тестем. И уж точно месть будет жёсткой и болезненной. За все страдания и боль, которые он причинил его ненаглядной Олечке.

«Вечером, в холоде

В маленькой комнате

В этом злом городе

Я тону в омуте...»

Февраль 1989 год Поезд «Казань – Москва» оторвался от освещенного перрона и покатился в темноту, увозя с собой смешанный запах махорки, угля и надежд. За окном уплывали огни города, а вместе с ними непонимание, слезы и отчаянная погоня. Оторвавшись от поцелуя, взгляд скользнул на мелькающие фонари. Глаза округлились. Только сейчас он понял, что едет с ней в столицу. В голове плотно закрепился вопрос: «Почему проводница не предупредила об отправлении? Чтоб покинули вагон провожающие». — Вик... мы в Москву едем... — прошептал он. Суворова развернулась, наблюдая за уплывающим городом. Снова перевела взгляд на Кащеева и, прикрыла рот рукой. — Бывает... — выдавила она, пытаясь подавить смешок. Но Никите было далеко не весело. На его лице начали проступать желваки. Губы сложились в тонкую линию. Он резко поднялся и двинулся к купе проводницы. Оля вскочила с полки и, надев тапочки, двинулась за ним. Дверь распахнулась с громким стуком, открывая его взору девушку в серой униформе. Она взглянула на недовольного пассажира. Встала и подошла к нему. — Молодой человек, что-то случилось? — хлопала глазами. — Случилось! Почему Вы не предупредили, что поезд отправляется? Это Ваша прямая обязанность! Я не собирался уезжать в эту чёртову Москву! — начал повышать голос бандит. — Так Вы ж мне деньги протянули. Эта сумма равноценна одному купленному купе. Я и подумала, что собираетесь. Просто билет не успели приобрести, — сказала это, как само собой разумеющееся. — А Вас блять не смутило, что я без вещей? — продолжал вспыхивать Никита. — Ну что Вы негодуете, молодой человек? Сойдете на ближайшей станции. Через час будет. Я Вам даже деньги верну. Раз произошла такая неприятная ситуация, — потянулась она за рублями, аккуратно сложенными в кармашке жилетки. — Подавитесь этими бумажками! — рыкнул и пошел обратно в купе, огибая Вику. Суворова посмотрела в след уходящей недовольной фигуре. Вздохнула. — Девушка. Простите его. Он чуть... вспыльчивый. Можете дать ещё один комплект. На всякий случай, — натянуто улыбнулась Оля. Проводница кивнула. Взяла с полки упакованное белье и отдала девушке. — В Ваше купе никого не подселят. Я связалась с начальником поезда. Можете ехать спокойно. Если будет что-то нужно, говорите, — кивнула спокойно она. Суворова поблагодарила её и побежала к своей «грозовой туче». В купе они вошли молча. Кащеев, как сгусток недовольства и смутной досады. Он чувствовал себя пойманным в ловушку собственного порыва. Седлом – хрупкая девушка, мягко притворила за собой дверь, отсекая гул коридора. Положила комплект на противоположную полку. Он резким жестом скинул с плеч тяжелый кожаный плащ, затем стянул через голову объемный свитер. Остался в черной рубашке, брюках и начищенных ботинках. Весь его вид кричал о буре и протесте. С громким вздохом парень плюхнулся на нижнюю полку, где Оля уже расстелила накрахмаленное белье. Демонстративно скрестил руки на груди. Его тёмные глаза уперлись в противоположную стенку. Суворова, наблюдая за этой картиной, опять не смогла сдержать звонкого хихиканья. — Чё смеешься? — буркнул он, не глядя на неё. Голос был низким, обвиняющим. — Тебе хорошо. Ты с вещами, с сумкой, как полагается. А я... только с паспортом и деньгами. Как беглый преступник. Она сделал шаг к нему. Тень улыбки тронула её губы. — Ну, если что, в Москве купишь. Заодно с мамой тебя познакомлю, — девушка снова усмехнулась, на этот раз ласково и чуть провокационно. Он лишь мрачнее нахмурился. Оля, словно устав от его упрямства, закатила глаза. Но вместо слов упрека подошла вплотную. Легко закинула ноги по обе стороны от его бедер и устроилась на его коленях, лицом к лицу, чуть выше него. Её пальцы опустились на его напряженные плечи. Бандит вопросительно поднял на неё взгляд. В его глазах читалось недоумение, обида. Она не стала ничего говорить. Просто склонилась к нему, положила ладонь на его щеку и притянула в поцелуй. Его сопротивление было недолгим. Сначала губы оставались неподвижными, но лишь на мгновение. Затем он сдался с глубоким, сдавленным стоном. Его крепкие руки обвили её фигурку и прижали к себе. Ладони легли на поясницу. Он ответил на поцелуй с голодной, накопившейся за эти часы страстью. Но потом всё же оторвался, дыхание его было горячим и прерывистым. — Ты же сама сказала... что днём был последний раз, — прошептал хрипло, глядя на её запрокинутое лицо и полуприкрытые глаза. — А сейчас берешь и соблазняешь меня. Здесь. В поезде. Оля приоткрыла глаза. В них плескалась шаловливая, бездонная синева. Она провела пальцем по его губам. — Ну, значит, тот был предпоследним, — тихо и четко произнесла девушка. И, не дав ему опомниться, её пальцы переместились к вороту его черной рубашки. Ловко подцепив пуговицу, она медленно расстегнула их все. Скинув разом вещицу с его плеч, она бросила её на соседнюю полку. В скупом свете плафона открылась его рельефная, мощная, с белой кожей, по которой бежала тень от колеблющихся за окном деревьев грудь. Суворова задержала на нём взгляд, полный нежности и владения. Затем медленно провела ладонью от ключицы вниз, к упругому прессу. Кончики её ногтей слегка надавили, прочертив едва заметные белые дорожки на коже. Никита дернулся и глухо простонал, откинув голову назад на прохладную стенку. Весь его гнев, досада уходили. Её прикосновение растворило последние льдинки в его груди. Вместо протеста из его глотки вырвался низкий стон. Его руки поднялись к ней. Пальцы впились в мягкую ткань водолазки. Он стягивал материал, обнажая её. Водолазка полетела к его рубашке. Тёмный взгляд утонул в ажурной паутинке лифчика, в светлой коже, проглядывающей сквозь неё. Пальцы дрогнули, нащупывая застежку. Тихий щелчок застежки прозвучал неожиданно громко. Он сбросил и эту преграду, откинув её в сторону, и перед ним открылась она. Вся трепетная, с вздымающейся грудью, с кожей, по которой бежали мурашки от прохлады в купе и его горячего дыхания. Кащеев склонился к ней. Его губы приникли с к нежной впадинке над ключицей. Парень целовал это место медленно, влажно, чувствуя под губами тонкую кожу. Она закинула голову, издавая тихий, прерывистый стон. А потом терпение лопнуло. В его движениях проснулась ярость. Ловким, отточенным рывком он перевернул её, и сам оказался сверху, заслонив своим телом тусклый свет плафона. Его тень накрыла её целиком. Его руки спустились к пряжке на её джинсах. Металл звякнул, молния распахнулась с резким звуком. Он стянул с неё джинсы и трусы, сбрасывая их на полку. Бандит скинул с себя всё оставшееся: ботинки, черные брюки, боксеры. На миг замер над ней, весь напряженный, освещенный мелькающими за окном огнями неизвестных деревень. Его тело было прекрасным. Рельеф мышц играл под кожей при каждом движении и вдохе. Кащеев устроился между её раздвинутых ног, и мир сузился до размеров узкой полки и стука колес. Никита вошел в глубоко и властно, погружаясь в знакомую, манящую теплоту, в которой тонули все обиды и слова. Их танец был лишен нежности, он был отчаянным и исповедальным. Скрип полки сливался с их прерывистым дыханием, с глухими ударами тела о тело. Они говорили друг с другом на языке, понятном только им двоим. Языком прикосновений, вздохов, укусов. В этом тесном купе, несущемся сквозь февральскую ночь, не было ни прошлого, ни будущего, ни обид, ни Москвы. Были только она, он и пламя, выжигающее всё начисто. Их кульминация пришла внезапно и неотвратимо. Они кончили одновременно. Он с глухим, сдавленным криком, вобравшим в себя всю ярость и облегчение. Оля – с тихим, стоном, подавшись навстречу ему и впиваясь ногтями в его влажную спину, чувствуя, как внутри неё пульсируют волны сладкого огня, разливаясь по телу. Они долго лежали, сплетенные, прислушиваясь к отступающему шторму. Дыхание постепенно выравнивалось. Тела, влажные и горячие, медленно остывали в прохладе купе. Никита первым нарушил это блаженное оцепенение. Он наклонился и коснулся её губ своими в поцелуе. В нем была какая-то новая, тихая нежность. Затем Кащеев поднялся. Молча, без суеты, он начал одеваться. Поднял с пола её вещи и протянул ей. В этом жесте было нечто большее: забота, защита и любовь. Суворова приняла одежду, её пальцы на мгновение коснулись его ладони. Она тоже поднялась и стала одеваться, ловя на себе его темный, задумчивый взгляд. Потом он взял комплект белья. Целлофановая упаковка с хрустом разорвалась в его руках. Он встряхнул простынь и мягко опустил на полку. С неожиданной для него аккуратностью, расправлял складки, заправляя углы, кладя сверху одеяло. Девушка прислонилась к двери и наблюдала за ним, улыбка играла на её губах. Во взгляде была ласка и добрая насмешка. — Ну вот видишь, — тихо произнесла она. — Всё можно решить мирным путем. Никита не обернулся, продолжая тщательно разглаживать ладонью и так идеальную ткань. Но Оля увидела, как дрогнул уголок его губ. — Ну, если так решать конфликты, — сказал тихо, делая вид, что полностью поглощен постельными делами. — То я готов каждый день их создавать. Специально. Она звонко, искренне рассмеялась. Бандит стоял, выравнивая последнюю складку на одеяле. И в этот момент Суворова почувствовала потребность прикоснуться к нему. Девушка тихо подошла сзади и прильнула к его спине ощущая под щекой тепло кожи. Её руки обвили его талию. Ладони легли на его живот, прижимаясь к упругим мышцам. Она стояла так, дыша с ним в одном ритме, слушая, как бьется мужское сердце. Кащей застыл. Было непривычно. Она никогда не была инициатором таких тихих, нежных объятий. Вообще объятий... Его собственные руки легли поверх её, ладони накрыли её пальцы. — Вик... — его голос прозвучал глухо, нарушая тишину купе. — Что теперь между нами? Также... хорошие знакомые, которые иногда... вот так? Она качнула головой. — Нет, — так же тихо ответила. — Что-то большее. Он обернулся в её объятиях, чтобы видеть лицо. Его темные глаза всматривались в её синие, выискивая в них обещание, будущее. — Но? — спросил, потому что чувствовал недосказанность. — Но пока что я не могу сказать что именно, — призналась она. Бандит вздохнул и притянул её к себе. — Я люблю тебя, — сказал старшой без пафоса, с нежностью. — И я сделаю всё для тебя. Всё, чё будет нужно. Суворова прикрыла глаза и, прячась от пронзительности его взгляда, прижалась лбом к его груди. — Знаю, Никит, — прошептала она. — Главное, чтобы ты потом не передумал. Он горько усмехнулся. — Не передумаю. Это не в моих правилах. Девушка не ответила, лишь крепче сжала пальцы на его спине. А про себя подумала с горечью: «Когда ты узнаешь, кто я на самом деле, сомневаюсь, что будешь такого же мнения, мой Принц». ***** Солнце начало медленно проникать сквозь неприкрытое окно, играя на лицах спящих. Оля проснулась раньше него. Приоткрыла глаза и, потянувшись, перевела на него взгляд. Сейчас он был не грозным Бессмертным. Губы приоткрыты, лицо спокойное и умиротворенное. Во всём его виде скользила беззащитность. Суворова улыбнулась, откинула одеяло и опустила ноги. Утренние процедуры, умывание. Она взглянула на себя в зеркало. Красноватые глаза. «Нельзя спать в линзах. Но ведь... если я сниму их, он поймёт. Будет ругаться. Возможно, прогонит. А я, кажется, снова влюбилась в него... Но рано или поздно правда вскроется. Хотя бы на несколько дней отсрочу необратимое...» Девушка вернулась в купе и присела к нему на полку. Её ладонь нежно коснулась его щеки. — Никит, просыпайся. Мы через час будем в Москве, — прошептала она. Парень пробурчал что-то неразборчивое и отвернулся к стенке. Оля хихикнула, нагнулась и поцеловала его в щеку. — Спящий красавиц, пора вставать. Опять ноль реакции. Она поджала губы. Нахмурилась и привстав, запустила руки под одеяло, начав его щекотать. Тёмные глаза в миг распахнулись, ещё не понимая, что происходит. Громкий, хрипловатый после сна смех, наполнил купе. — Ах ты, малявка! — сфокусировался на ней. — Ну держись! Он сделал движение, чтобы схватить её, но Суворова, предугадав, со звонким хохотом отпрянула и ловко запрыгнула на верхнюю полку, прижавшись в дальний угол. — Не догонишь! — дразнила она, показывая язык. Это была откровенная провокация, и он это понял. С молчаливым рыком он вскочил на ноги. Кащеев не стал возиться с лестницей. Одним упругим движением оттолкнулся от нижней полки и легко вскарабкался к ней, заполнив собой всё ограниченное пространство верхнего яруса. — Вот ты где! — его руки уже нашли её босые ноги и талию. Она забилась в угол, смеясь почти истерически, бессильно отбиваясь, пока он безжалостно щекотал её. Их смех слился в один веселый хаос, заглушая все остальные звуки. Но вдруг его атака прекратилась. Поймал её запястья, прижал их к полке над её головой и наклонился. Его лицо было совсем близко. Бандит поймал её губы в сладкий, сонный, утренний поцелуй. Когда парень отпустил её, она, вся раскрасневшаяся, с растрепанными волосами и сияющими глазами, прошептала: — Доброе утро, Никитка. Он улыбнулся и поправил выбившийся локон. — Доброе. Затем спрыгнул вниз, потянулся. Нашел пачку сигарет и зажигалку. Бросил на неё взгляд, полный теплоты, и вышел в коридор, направляясь к туалету. Через несколько минут он стоял у открытого окна в тамбуре. Дым сигаеты смешивался с холодным, свежим воздухом. Он умылся ледяной водой. Капли блестели на его темных кудрях. Он курил, глядя на перелески и крыши маленьких станций, и на его лице застыло выражение глубокого, счастливого спокойствия. «За какие заслуги мне тебя послали небеса? Я ж самый последний грешник. Убивал, калечил. Пьяница и наркоман. Как такая светлая девочка оказалась рядом?.. Неужели мне дали второй шанс? Я не упущу тебя, как это было с Олечкой. Не пораню твою душу...» Знал бы Кащеев, что Суворова и Полякова это один и тот же человек... Жизнь, и правда, дала ему второй шанс. Но... сбережет ли он её? Или судьба снова посмеется ему в лицо, отнимая самое дорогое, что случилось с ним в этом морозном феврале? ***** Поезд с громким шипением замер у перрона Казанского вокзала. Суета, крики, гул голосов. Они молча оделись. Никита, без лишних слов, взял её сумку в руку. Они вышли под высокие своды вокзала, где в лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь стеклянные крыши, кружилась пыль. Воздух пах сдобой из буфета и угольной пылью. — Пошли на метро? — предложила она, глянув в сторону знакомых указателей. Никита поморщился, будто почувствовал неприятный запах. — Фу, нет. В этой давке и духоте. На такси поедем. И, не дожидаясь возражений, он уверенно зашагал в сторону выхода, где выстраивались желтые волги. Оля на мгновение задержалась, хлопая ресницами, удивленная его бескомпромиссностью, но затем тень улыбки тронула её губы. Она послушно зашагала за ним. Такси, пропахшее сигаретным дымом и кожей сидений, быстро домчало их по зимней Москве. Кащеев молча смотрел в окно, а Суворова украдкой наблюдала за ним. Квартира была в панельной девятиэтажке на окраине. Лифт пах сыростью. Они поднялись на седьмой этаж. Девушка, покопавшись в сумочке, достала ключ. Он вошел первым, всё так же неся её сумку. Двухкомнатная квартира встретила их тишиной и запахом свежести. В гостиной стоял сервант с хрусталем, на стене висела картина с оленями, на полу лежал польский ковер. Было уютно, пахло легкими духами и чем-то домашним. Парень прошелся по комнате. Его внимательный взгляд скользнул по книжным полкам, телевизору, столику с кружевной салфеткой. Кивнул, оценивая. — Не дурно, — вынес вердикт, поворачиваясь к ней. — Спасибо, — улыбнулась она, снимая пальто. Он скинул плащ со свитером, расстегнул пуговицы на рубашке, взъерошил волосы. — Могу я в душ сходить? С дороги. — Конечно, — кивнула Оля и прошла к шкафу в коридоре. Достала оттуда два пушистых полотенца. Большое, синее протянула ему. Другое, поменьше, с вышитым цветком, оставила себе. И вдруг, снова превратившись в ту самую шаловливую девочку из поезда, крикнула: — А вообще, сначала я! И, не дав ему опомниться, со смехом рванула в ванную, громко щелкнув замком. Никита замер с полотенцем в руках, затем рассмеялся и покачал головой, полный восхищения её наглостью. Кащеев вернулся в гостиную и опустился в глубокое кресло у окна. Устроился поудобнее, закинул ногу на ногу и принялся терпеливо ждать, разглядывая комнату уже более внимательно. Через двадцать минут дверь ванной со скрипом открылась. Вышла Оля, закутанная в полотенце. На плечах и шее блестели капли воды. Волосы были собраны в высокий пучок, открывая шею. Кащей встал и медленно подошел к ней. Не сказал ни слова, просто взял её лицо в свои ладони и поцеловал. — Теперь твоя очередь, — прошептала она, слегка отстраняясь. Он кивнул и, не в силах оторвать от неё взгляд, прошел в ванную. Как только дверь закрылась и послышался шум воды, выражение на её лице изменилось. Игривость исчезла, сменившись легкой тревогой. Она прислушалась, убедилась, что он не услышит. Прошла в гостиную. Суворова взяла со столика телефон с диском, поставила поближе. Быстрым, движением набрала номер. — Алло, — послышался на другом конце знакомый голосок. — Привет, Маратик, ты почему не в школе? — смутилась она. — Так я это... получилось так, — замялся мальчик. — Ты чего звонишь? Случилось чё-то? — Да. Я в Москве... точнее не одна. Мы с Никитой здесь. Нечаянно уехали, — прикусила с нижнюю губу и начала наматывать на палец. — Он позвонит потом Демиду и Синему. В качалку. Предупредит. Ты пока молчи. Ладно? — ЧЁ?! В СМЫСЛЕ ТЫ С НИМ В МОСКВЕ?! — заорал он в трубку, понимая, что его грандиозный план провалился. — Потом приеду и всё расскажу. Просто звоню, чтобы Вы не волновались. К приезду Вовы мы вернемся. Если папа будет ругаться, скажи, что я в Ленинград уехала на несколько дней по работе. А я тебе за это привезу что-нибудь из Москвы. — Ты вообще в своем уме? Кащей там может сделать с тобой всё, что угодно! Включи мозги, Оля! Суворова закатила глаза и цокнула. — Со мной он не такой, как с Вами. Просто прими тот факт, что у меня тоже есть голова на плечах. Не нужно мне нотации читать. Я взрослая и могу за себя постоять. Пока! Девушка положила трубку, не дожидаясь очередной порции нравоучений. Ещё её брат младший не поучал. Снова сняв трубку, набрала номер той, к кому, собственно, и приехала. — Мам? — тихо произнесла она, улыбаясь. — Это я. — Олечка, солнышко! Как я рада тебя слышать! Ты в Казани? Вовка приехал? — Пока нет. Была там, но сейчас я в Москве. И не одна. Помнишь я тебе рассказывала про Никиту? — снова начала накручивать провод на палец. — Тот, который поспорил на тебя? — Да. Но он и правда любил меня. Проиграл в споре и отдал деньги ребятам. Они специально так сказали, когда утром нас увидели. — Ого. Это Кащеев сам тебе сказал? Ты не исключаешь вариант, что мог просто соврать? — Нет. Он правду говорил. Никита не знает, что я – Оля Суворова. Для него я – Вика Полякова. Мы встретились на дискотеке. Я хотела ему отомстить, но поняла, что люблю. Взяла твою девичью фамилию. Не стал бы врать чужому человеку. — Ну раз так, приходите сегодня на пироги. Как раз Витя дома. И Аринка. Будем рады видеть Вас. Сыграем по твоим правилам, Викулёк, — усмехнулась Ирина. — Спасибо, мам! Ты самая лучшая! — уголки губ поползли вверх. — Да ладно... что не сделаешь ради счастья дочурки? Я ж не такая, как твой отец. Всё понимаю. — Во сколько нам приезжать? Чтобы уже всё было готово, — вдруг большие влажные руки обвили её талию и притянули к себе. Она вздрогнула, но тут же расслабилась, прикрывая глаза и прислоняя затылок к его плечу. Горячее дыхание коснулось чувствительной кожи на шее. Губы начали оставлять влажные поцелуи. — Давай к шести? Посидим до одиннадцати. А потом Витя отвезет Вас домой. Согласна? — Хорошо, — чуть сдавленно пробормотала девушка. Уверенный голос сменился, став более томным. — Он рядом? Да? Ну развлекайтесь. А то я уже хочу с внуками понянчиться. Суворову как током ударило. — МАМ! ТЫ ЧТО ТАКОЕ ГОВОРИШЬ?! — взвизгнула она. Щеки налились румянцем. Никита дернулся и отстранился, не понимая что произошло. На том конце провода послышался громкий смех. Затем щелчок и гудки. Оля недовольно положила трубку и повернулась к парню. — Из-за твоих поцелуев, Кащеев, — ткнула пальцем в нагую грудь. — Мама думает, что мы – любовники. И... хочет внуков. — Ну, значит, не будем расстраивать тёщу любимую. Сейчас сделаем парочку, — хохотнул он, подхватывая любимую девочку на руки и опуская на рядом стоящий диван. Суворова вскрикнула. — Дурак! ***** Никита вышел из такси и помог Вике. В руках сжимал букет для её матери. Пышные хризантемы, укутанные в бумагу. Подъезд пах лаком для пола и пылью. Они молча поднялись на шестой этаж. Лифт, со скрипом преодолевая этажи, казался камерой пыток. Кащеев никогда ничего не боялся, но сейчас, почему-то страх начал охватывать его. Вышли. Парень сделал глубокий вдох, ловя её взгляд. Она улыбнулась и нажала на звонок. Дверь открылась почти сразу. На пороге стояли Ирина. Мать Оли и Вовы. Женщина с усталым, но умным лицом, в нарядном вязаном жилете. И Виктор, её отчим. Крепкий, спортивного телосложения мужчина в домашней безрукавке. — Доченька! — просияла Ирина и бросилась обнимать свою малышку, потом отстранилась, держа её за плечи, окидывая с ног до головы материнским, проверяющим взглядом. Виктор обнял её одноруким, мужским объятием, похлопал по спине. Их взоры, дружелюбные, но оценивающие, переключились на Никиту. Он выдержал эту секундную паузу и сделал шаг вперёд. — Здравствуйте, — голос его прозвучал чуть глубже обычного, но уверенно. Он протянул тёще букет. — Очень приятно, Ирина Михайловна. Это Вам. — И, слегка склонившись, с галантностью поцеловал руку. На её губах дрогнула удивлённая, но польщённая улыбка. С Виктором он поздоровался крепким рукопожатием, встречаясь прямым взглядом. — Проходите, проходите, не стойте в дверях, — засуетилась женщина, пропуская их в квартиру. В прихожей пахло пирогами и чем-то домашним. Они прошли в квартиру, разделись и направились на кухню, где уже был накрыт стол. Вдруг из комнаты стремительно вылетела молния в виде шестнадцатилетней девчонки с двумя русыми косичками и ярком свитере. — Вика! — взвизгнула она и врезалась в сестру, обвив её руками. Суворова рассмеялась, едва удержав равновесие. — Привет, Кнопка! Я скучала. — И я! — девочка отстранилась. Её взгляд сразу упал на высокого парня в строгой чёрной рубашке и такого же цвета брюках, стоявшего рядом. Она застыла, выпрямилась, как струна. Глаза стали круглыми от любопытства и восторга. — Вик... — протянула она. — Да ты с таким красивым молодым человеком приехала! Ого! Как звать? Кто он? — Арин, ты чего? Веди себя прилично, — мягко одёрнула её мать. Оля улыбнулась, слегка смутившись. — Это – Никита. Мой... — Я жених Вики, — чётко и громко закончил за неё Кащеев. В кухне на секунду повисла оглушительная тишина. Виктор с женой переглянулись. «Невеста» округлила глаза, глядя на него в немом шоке. Арина первой нарушила молчание. — Наконец-то! — взвизгнула она, подпрыгивая на месте. — Значит, у меня скоро будет племянник или племянница! Ура! Когда свадьба? Вика залилась краской и прошептала, уставившись в пол: — Арина... Никита заразительно засмеялся и обнял любимую за плечи, притянув к себе. — Если всё будет хорошо, — сказал, глядя прямо на её мать. — То летом. Тут уж Оля, кажется, и вовсе перестала дышать, глядя на него с выражением полного потрясения. Но через секунду его смех, возгласы Арины и сдержанные, но тёплые улыбки Ирины и Виктора растопили лёд. Все засмеялись. Они сидели за столом, пили чай из фарфоровых чашек, ели домашний яблочный пирог и болтали о чём-то простом. Никита держал руку Суворовой под столом. Его большой палец нежно гладил её ладонь, словно говоря: «Не бойся. Всё будет хорошо. Я не соврал». Прошло два часа. За окном совсем стемнело. Беседа за чаем текла плавно и негромко. Виктор рассказывал о рыбалке, Ирина подкладывала зятьку еду, Арина то и дело бросала на Никиту восторженные взгляды, а он всё крепче сжимал под столом руку, чувствуя, как её пальцы доверчиво переплелись с его. Но постепенно и невольно из глубины тела, стала подниматься знакомая, леденящая волна. Сначала появилась лёгкая испарина на спине, которую он списал на духоту кухни. Потом – неприятное, едва уловимое подрагивание в кончиках пальцев. Он разжал руку Оли , якобы чтобы поправить салфетку. Пытался шутить, поддерживать разговор, но внутри него уже горела тревога. Ломка. Она подбиралась. Сначала далёкий гул, потом нарастающий грохот, от которого вот-вот задрожит земля под ногами. Его взгляд задержался на любимой. Викуля смеялась чему-то, сказанному сестрой, и в этот миг она была так прекрасна, так чиста и беззащитна в этом кругу семейного тепла, которое он вот-вот осквернит своим состоянием. Мысль о том, что увидит его таким... слабым, изуродованным болью, была невыносима. Он отпил глоток чая, но во рту было сухо и горько. Ещё одна судорога, уже более явная, прошла по животу. Времени не оставалось. Бандит извиняюще улыбнулся, положил салфетку на стол. — Простите, мне что-то не очень хорошо. Вечер был замечательным. Был рад с Вами познакомиться, — его голос, к счастью, пока не выдавал внутренней бури. — Я, наверное, поеду. Девушка посмотрела на него с лёгкой тревогой. — Давай я с тобой? — Не нужно. Всё прекрасно, — он наклонился, поцеловал её в щёку, поймав аромат её духов и что-то родное. — Не торопись. Побудь с родными. Можешь даже остаться. Вы ж давно не виделись. Он попрощался с её родителями. Подмигнул расстроенной его уходом Арине и вышел из кухни, стараясь, чтобы шаги были ровными и уверенными. Накинул плащ и обулся. За дверью квартиры прислонился к прохладной стене подъезда, закрыв глаза. Волна накатила с новой силой, заставив его сглотнуть спазм. Кащей почти бегом бросился вниз по лестнице, выскочил на улицу и, задыхаясь, поймал первую же пустующую машину. Сказал водителю адрес. Тот, молча кивнул. В такси стало плохо. Москва за окном поплыла, как плёнка со сбитой лентой. Фасады домов изгибались, свет фонарей расплывался в грязные круги. Холодный пот снова выступил на спине, а внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Он понимал. Пришло время отвечать за те несколько раз, за опиумный дурман, который на время скрашивал серость бытия. Расплата наступала. Безжалостная и физиологичная. Он почти бегом преодолел семь этажей до её квартиры. Ключ дрожал в руках, не желая входить в скважину. Наконец щёлкнуло. В прихожей пахло Викой. Её духи, книжная пыль, тепло. Этот запах сейчас резал нервы, как намёк на недоступную ему жизнь. Никита сбросил с себя плащ. Он упал на пол бесформенной темной кучей. Ботинки полетели в угол, ударяясь о комод. Парень прошёл в комнату, сгибаясь пополам. Очередная судорога, острая и внезапная, скрутила живот, заставив его простонать. Он повалился на ковёр, прижавшись лбом к прохладному ворсу. И тут его отпустило. Стены поплыли, но уже не от дурмана, а от боли. Ломка входила в него, как холодная сталь. Кости будто выкручивали из суставов, мышцы рвались под кожей. Мороз сменялся адским жаром. Он скрипел зубами, пытаясь сдержать стон, но из горла вырывался хрип, похожий на всхлип. Кащеев катался по полу, натыкаясь на ножки стула, забиваясь в угол, пытаясь убежать от собственного тела. В глазах стояла она. Улыбающаяся, спокойная, чистая. Он пытался думать о ней, о её нежных прикосновениях, мелодичном голосе. Но боль была сильнее. Она стирала всё, оставляя лишь тёмный ужас и одно желание... чтобы это прекратилось. ***** Суворова не выдержала и десяти минут. Холодная тревога сжимала горло, не давая дышать. Ему стало плохо, а она должна была сидеть тут и мило болтать с семьей. Что-то тёмное и нехорошее случилось с ним. Он пытался это упорно скрыть, убежав вот так, внезапно. — Дядь Вить, — обернулась она к отчиму, читающему газету. — Не довезёшь меня? Мне что-то неспокойно. Мужчина посмотрел на её побледневшее лицо, отложил «Известия» и кивнул, без лишних вопросов. — Хорошо, Олечка. Дорога показалась вечностью. Девушка впивалась пальцами в ремень безопасности, глядя в тёмное стекло, в котором отражалось её испуганное лицо. Отчим включил радио, диктор вещал о планах на девяностые, но эти слова казались призрачными и ненужными. У её подъезда она полезла в кошелёк. — Дядя Витя, спасибо. Это на бензин... — Оль, не дури, — он мягко отстранил её руку. — Иди. Если что, звони. В любое время. Она поблагодарила его и вышла. Он тронулся с места. Красные огни задних фонарей растворились в московской мгле. Влетела в подъезд, сердце колотилось где-то в горле. Ключ долго не хотел попадать в замочную скважину. Пальцы дрожали. Девушка распахнула дверь. Первый взгляд на прихожую всадил в сердце нож. На полу лежал его плащ. Дальше валялись ботинки. Беспорядок, которого не было здесь. Тишина в квартихе была звенящей, и от этого стало ещё страшнее. Она скинула своё чёрное пальто, сбросила ботфорты и, почти не дыша, пробежала в гостиную. И увидела... Он лежал на ковре, сжавшийся в комок. Лицо залито потом, мышцы на скулах неестественно дёргались. Его исказила боль. Кащей тихо, прерывисто стонал. Сердце её упало и разбилось. Она подбежала и рухнула перед ним на колени, касаясь пальцами его влажного лба. — Никит... Родной мой, что с тобой? Тебе плохо? Давай я скорую вызову? — голос сорвался на шёпот, полный ужаса и нежности. Он открыл глаза. Взгляд был мутным, неузнающим, провалившимся куда-то в глубину страданий. — Вик... — выдохнул её имя. — Зачем ты приехала?.. — Я боялась за тебя, — сказала она, смахивая с его век мокрые пряди. — Не надо... — он попытался отстраниться, но его скрутила новая судорога, заставившая сжаться и застонать. — Всё хорошо... Не волнуйся. — Что хорошего? — её голос дрогнул, глядя на его тело, выгибающееся в немой муке. — Ты на полу. Ты умираешь. Он смог сделать прерывистый вдох. — Я... несколько раз пускал по вене черняшку. Опиум, — слова давались ему с трудом, каждое было исповедью. — Но как только понял, что люблю тебя... по-настоящему... перестал. Сейчас... ломка... — он замолчал, собираясь с силами, глотая воздух. — И... я пойму, если ты не захочешь со мной больше иметь никаких дел. И выгонишь... Бандит зажмурился, ожидая её крика, отшатывания, ухода. Но вместо этого прохладная ладонь легла на его горячую щёку. — Я не уйду, — тихо сказала Оля. — Буду с тобой. Что мне сделать, чтобы тебе легче стало? Скажи. Он посмотрел на неё, и в его взгляде, помимо боли, появилось что-то новое. Изумление, недоумение, крошечная искра надежды. — Спасибо... — прошептал он. — Ты ничего не сделаешь. Просто... будь рядом. Ложись. И всё... Суворова встала, подошла к дивану и села на край, не сводя с него глаз. Она не плакала. Просто смотрела и принимала его боль как свою. Ломка продолжалась. Волнами накатывала боль, выкручивая суставы, прожигая мышцы и заставляя его тело биться в немой агонии. Но теперь он был не один. В комнате, кроме его стонов и скрежета зубов, был тихий звук её дыхания. Ночь опустилась на город тяжёлым одеялом. Оля включила ночник в углу. Этого хватало, чтобы видеть всё. Часы на стене пробили два, потом три, потом четыре. Время потеряло счёт и начало растягиваться. Каждую секунду было больно. Никита метался по полу. Судороги выгибали его дугой, заставляя глухо стонать в ворс ковра. Потом наступали минуты относительного затишья, когда он лежал, обессиленный, и только прерывистое дыхание, с хрипом вырывающееся из груди, говорило о том, что кошмар продолжается. Оля сбегала в ванную. И села рядом подложив под голову свёрнутый свитер, пыталась дать глоток воды, но его тошнило. Она промокала его лицо мокрым полотенцем. Капли, смешиваясь с потом, стекали на ковёр тёмными пятнами. Гладила по спине, рукам, говорила тихие, бессвязные слова. Не столько для него, сколько для себя, чтобы самой не сойти с ума от беспомощности. — Я люблю тебя, Никит. И никогда не оставлю. Я – твоя принцесса. Олечка Суворова, — шептала еле слышно. Но слышал ли он? Её любовь в эту ночь была тихой и практичной: миска на случай рвоты, стакан воды, прохладная тряпка, её присутствие. Это было всё, что она могла ему предложить в агонии. Иногда он смотрел на неё. В моменты просветления его мутный взгляд фокусировался на её лице. В нём читалась благодарность. Он пытался что-то сказать, но язык не слушался. Парень лишь слабо сжимал её пальцы в своей влажной ладони. Знак, что он здесь. С ней. Борется. Под утро, когда за окном посветлело и первые трамваи пошли по рельсам, буря внутри него стала стихать. Измученное тело, наконец, сдалось. Судороги стали реже и слабее, жар пошёл на убыль, сменившись леденящей дрожью. Он лежал на боку, беззвучно плача от истощения и облегчения. — Всё, — выдохнул он хрипло. — Всё, вроде... прошёл пик. Оля, с затекшими ногами и красными глазами, наклонилась к нему. — Давай на диван. Хочешь? Кащей слабо кивнул. Она обняла его за плечи, он попытался помочь, опереться, но ноги не слушались. Это был медленный, трудный путь в два метра. Они двигались и спотыкались, почти падая. Пока он не рухнул на прохладный диван со стоном, в котором было больше облегчения, чем боли. Она накрыла его пледом. Он уже не дрожал. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и тяжёлым. Никита уснул почти мгновенно, провалился в исцеляющий сон забвения. Его лицо, бледное и осунувшееся, наконец, обрело покой. Суворова постояла над ним, глядя, как поднимается и опускается его грудь. Потом наклонилась и губами коснулась лба. Поцелуй был лёгким и солоноватым от его пота. В опустевшей квартире царил хаос. Миска, мокрое полотенце на полу, валявшийся свитер, ботинки с ботфортами и их верхняя одежда. Она всё убрала. Вышла на кухню. Прошла к окну. Щёлкнула зажигалкой. Пламя осветило её уставшее лицо. Девушка распахнула форточку. В квартиру проник морозный воздух, заставив поежиться. Сделав первую затяжку, глубоко втянула едкий дым. Он щипал лёгкие, но прочищал голову. Оля смотрела в окно на просыпающийся город. Где-то там, за этими стёклами, в Ленинграде, была её обычная жизнь. А здесь, в соседней комнате, на диване, спала её новая, страшная и единственная реальность. Она приняла её. Глубоко затянулась ещё раз, и ещё... выпуская дым в холодное зимнее утро. Утро их новой общей жизни. Суворова докурила сигарету до самого фильтра, чувствуя, как горький дым смешивается с солью на губах. Потушила окурок в стеклянной пепельнице, с треском закрыла окно, отсекая холод. Тишина в квартире была теперь иной. Не звенящей от боли, а умиротворённой. Она тихо прошла в комнату. Никита спал. По-настоящему. Его дыхание было ровным и глубоким, исхудавшее за ночь лицо расслабилось, тень страдания наконец отступила. Девушка поправила на нём плед. Прикоснулась тыльной стороной ладони к его щеке. Кожа стала прохладной. Всё было хорошо. Насколько это вообще можно было так назвать. Изможденная долгой ночью, она опустилась в кресло у окна, поджала под себя ноги и почти мгновенно провалилась в тяжёлый сон. Её последней мыслью был ритм его дыхания.