9. «Как же я тебя люблю…»

«Как же я люблю тебя, им не понять

Как же я боюсь тебя потерять..»

Июнь 1983 год Ночь медленно опустилась на Казань, укутывая город в свое покрывало. За окном стрекотали сверчки. Фонари отбрасывали круглые тени на асфальт. Суворов старший уснул ещё в 11 вечера. Вот тогда то и начались приготовления. Вова помог выбрать платье, сплел простыни в одну, прицепил край к ножке кровати. Усмехался про себя, что сестра будет выглядеть, как бандит, сбегающий с места преступления. — Вов, а вдруг он не придёт? И... что скажет когда увидит этот синяк? — перевела с себя через зеркало взгляд на брата. — Знает Кащеев про побои. Он то думал, что эт не наш отец приложился к Вам обоим, а ты наплела, — прошептал Адидас, распахивая раму. — Я ж люблю его. Как могла так сказать... — так же тихо удивилась Оля. Суворов прищурился и расплылся в улыбке. Из-за угла соседней пятиэтажки быстрым шагом вышел тот, кого они и ждали. Тёмно-синяя олимпийка с несколькими белыми полосами на рукавах, джинсы. Как сказал бы Ворон: «Ну... жених!». Вова повернулся к сестричке и махнул рукой, подзывая к себе. Девочка поспешно поднялась и подбежала. Внизу, под окнами уже стояла знакомая фигура. — Так, ты страхуй на первом этаже. А я буду простынь наверху держать. Утром, в 6, когда папа спать ещё будет, можно и через дверь. Ну или так же. Если он подсадит и сама подтянешься. В назначенное время буду тут ждать. Поняла? — бросил на неё взгляд брат. Она кивнула. Суворов взялся за простыню. Оля не спеша залезала на подоконник. Было страшно. Хоть и второй этаж, но с лишними синяками ходить не хотелось. Взялась за ткань и выскользнула на улицу. Зажмурившись, повисла на ткани. — Принцесс, не бойся. Я ловлю тебя. Чуть руки ослабь. И проскользни ко мне, — послышался знакомый голос. Девочка глубоко вздохнула и, доверившись и чуть разжав руки, начала медленно скользить вниз, как вдруг почувствовала сильные ладони сначала на лодыжках, затем у коленей и, наконец на талии. Она разжала руки и упала в его объятия. — Ну вот, солнышко моё. Мы снова вместе. Как ты чувствуешь себя? Чуть отстранился и, взяв подбородок пальцами, повернул к себе бордово-синим виском. Вздохнул и покачал головой. Медленно наклонился и аккуратно прикоснулся к месту удара. — Всё хорошо. Не переживай, — тень улыбки тронула её губы. — Моя маленькая девочка, я больше никогда не позволю ему трогать тебя... — шептал Кащеев. — Защищу. Как я мог подумать, что ты такое про меня сказала... — Я люблю тебя, Никит... — И я тебя, Олечка. — А я не хочу Вас прерывать, но как-то можно лобзаться не под окнами? Вот выглянит отец... у него ружье есть. Тебе, братец, не поздоровится, — покрутил пальцем у виска Адидас. — Ну-к, ушли отсюда. Быстро! Они посмотрела на него. Улыбнулись и, в ту же минуту, сорвались с места и побежали на детскую площадку у соседнего дома. Качели, лавочки, горка. Днем здесь кишит ребятня. Сейчас же никого. Уединение и спокойствие. Влюбленные сели на скамейку. Парень тут же затянул Суворову в объятия. — Принцесс, милая моя девочка, какой же я был дурак, что поверил и усомнился в тебе. Ты защищала меня перед ним, а я... — шептал он. — Никит... — выдохнула она. — Я люблю тебя. И всегда буду так говорить. Отец не знает какой ты. А мне ты открылся и показал какой на самом деле. Не просто пацан из группировки, который дерётся, ворует и насилует. А ласковый, заботливый и милый. Оля отстранилась. Прилегла на лавочку и положила свою голову ему на колени. Его ладонь накрыла её руки и начала выводить узоры на костяшках. — С пацанами я жёсткий, резкий и грубый. А ты... меняешь меня. Только с тобой такой. Никто больше не достоин этого отношения. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, — смотрел на любимую сверху вниз. — Отдаю тебе своё сердце. Обещаю, что никогда не предам. Ты мне веришь? Девочка кивнула. Уголки её губ поползли вверх, обнажая идеально ровные зубы. — Верю. Всегда. Супер наклонился и прикоснулся своими шершавыми губами от курения к её, мягким и пухлым. Этот поцелуй был клятвой, которую он никогда не нарушит. Из-за одной случайной дискотеки и глупого спора, паренёк обрёл свою настоящую любовь. Он и не мог подумать, что когда-нибудь встретит ту, которую сразу не будет хотеть трахнуть. Наоборот, станет добиваться её улыбки, заразительного смеха, отсутствия слез. Которую будет защищать, не только по понятиям, а потому, что она его. Будет скучать и ждать встречи. Это было ново для него. И важно. В Суворовской девчонке он нашел ту, от которой поёт душа и замирает сердце. Оля никогда не испытывала таких чувств. Первая влюбленность. И казалось бы в кого? Двадцатилетнего оборванца с улицы? Она так думала до того момента, пока он не стал открываться ей. Никита, за эти несколько недель, показал все грани своей души. Любил, оберегал, помогал и разделял интересы. И девочка сдалась. Она утонула в карих омутах и позволила чувствовать тепло и бабочек в животе. Доверяла и просто наслаждалась временем с ним. Оставшуюся половину недели ребята встречались по ночам. Кирилл не подозревал какой план провернули его дети, веря, что доченька лежит в комнате и тихо читает книжки. Считал, что победил. Диляра же знала и помогала Оле с Никитой. Помнила, как собственная семья потушила чувства первой любви. И не хотела, чтобы так же было и с хрупкой падчерицей, ставшей ей дочерью. Кащеев с Суворовой гуляли по окрестностям, получали незабываемые эмоции и просто были вместе. Несколько раз паренёк в тихую брал машину отца. Влюбленные выезжали на речку, смотрели на звезды, лежа в высокой траве. И казалось, что их мир навсегда останется таким тихим и прекрасным, как эти ночи любви и нежности. Но жизнь такая штука... может преподнести самый неожиданный поворот. Кто знает, как их судьба сложится дальше? Будущее туманно и не всегда в нём случается то, что задумано. В то же время, две любящие души всегда найдут пути друг к другу. И даже, если они будут разбиты, вместе склеят осколки и обретут такое желанное счастье. Февраль 1989 года Солнце за окном прошло свой путь, от бледного утра до багряного вечера. Тени удлинились, комната наполнилась золотистой пылью. Никита проснулся. Всё тело ломило, будто побывал в драке. Поднялся и сел на диване, обхватил голову руками. Память возвращалась обрывками, как вспышки света в темноте: холодный пол, ковер, судороги, выжигающие всё внутри, и её лицо... бледное, испуганное, но... она не ушла. Жгучий стыд подкатил к горлу. Он позволил ей увидеть это. Его животное, это дно. Потом вспомнил её руки. Прохладное полотенце на лбу. Тихий голос, который был якорем его спасением в этом шторме. «Я не уйду. Буду с тобой». Только вот фраза, сказанная шепотом, не отпечаталась в сознании: «Я люблю тебя, Никит. И никогда не оставлю. Я – твоя принцесса. Олечка Суворова». Кащеев поднял голову и увидел её. Вика спала в кресле. Ноги поджаты под себя, руками обхватила плечи. Сейчас она казалась такой хрупкой и беззащитной. На её лице застыла усталость, тень от ресниц лежала на щеках. Она не ушла. Осталась. И в этот миг стыд стал чуть меньше, а благодарность – безграничной. Бандит поднялся с кровати. Мышцы ныли тупой болью, но это была чистая боль выздоровления. Ему снова стало стыдно за себя, но был безумно рад, что любимая здесь. Он подошёл к ней, замер на мгновение, боясь разбудить. Потом аккуратно, с нежностью, на которую только был способен, подхватил её на руки. Суворова вздохнула во сне, но не проснулась. Он перенёс её на ещё тёплый диван, укрыл тем же пледом, который теперь пах им. Парень наклонился и прошептал, едва слышно, заново открывая для себя смысл этих слов: — Как же я тебя люблю... Потом выпрямился и оглядел комнату. Его плащ, висел на вешалке. Ботинки ровно стояли у стены. Всё убрано. Она это сделала, хотя могла бы оставить. Кащей прошёл на кухню. Налил в стакан воды из-под крана и выпил залпом, чувствуя, как холодная влага омывает изнутри, смывая остатки гари. Достал из пачки, оставленной на подоконнике, сигарету. Прикурил от газовой плиты. Сделал первую глубокую затяжку. И открыл раму. Стоял у окна, глядя на зажигающиеся огни вечерней Москвы. Мысли были ясными и острыми. «И стоили эти иглы с уколами, мимолетное забвение – её? Нет. С ней я получаю кайф и покруче чернушки. Из-за этой ломки я чуть не потерял тебя, красавица». Прикрыл глаза и выдохнул дым. «Твои бездонные голубые омуты смотрели на меня с таким ужасом и болью. Почему не оставила умирать? Мы же знаем друг друга не так давно. Неужели я и правда тебе нравлюсь?..» Холод обжигал тело, но ему было всё равно. Он знал. Больше ни за что. Ни за одну, даже самую чёрную полосу в жизни, он не пустит эту дрянь себе в кровь. Будет всегда оберегать Вику, любить её. Не для искупления. Искупать придётся долго. А просто потому, что она... тот самый глоток чистого воздуха, который вдыхаешь после долгого удушья. Никита сделает всё, чтобы больше никогда не заставлять её дышать его ядом. Решение было тихим и окончательным. Бандит затянулся и потушил окурок в стеклянной пепельнице. Закрыл окно и пошёл в гостиную. Оглядел спящее, хрупкое тельце. Улыбнувшись, подошел и легонько, чтобы не разбудить, прикоснулся губами к её лбу. Отстранился, у столика размотал телефонный провод и взял аппарат. Прошел в коридор и прикрыл дверь. Снял трубку и набрал номер качалки. Гудки. Первый, второй. — У аппарата, — раздался хрипловатый голос. — Салам, Демид. Ничё там у Вас не случилось? — облокотился на комод старшой. — О, Кащей! Ды нормально всё. Ты где? Чё в качалку ни сегодня, ни вчера не приходил? В запой ушел? Викуля отвергла тебя? — хохотнул Генка. — По ебалу получишь, — скрипнул зубами. — Я с ней в Москве. Поехал с родителями знакомиться. Так тебе понятно? — Чё? У Вас что ли всё серьезно? Ды не гони! Вы ж – хорошие знакомые. Не поверю, что ты свою жизнь с черняшкой, водкой и одноразовыми шлюшками захотел променять на спокойную с Поляковой. Это ж не про тебя. — Серьезно. Я бросил наркоту с алкоголем. Люблю её. И она меня, — цокнул Никита. — А так-то Вас это ебать не должно. — А не боишься, что и эти отношения постигнет такая ж участь, как и те. Из 83-го? С сестричкой Адидасика. Если и у этой папашка влиятельный, на вторую ходку пойдёшь. Так-то. — Если бы Вы, ебланы, рот свой не раскрывали, я б так же с Суворовой и был. Но нет. Решили хавалки открыть, — начал злиться Кащеев. — Сам разберусь. У неё не такие влиятельные родители. Да и понравился я им. Можешь не беспокоиться. Ваше дело – принять моё решение и молча его проглотить. Если чёт случится, решайте сами. Только группировку мне не развалите. Всё. Бандит положил трубку, не дожидаясь ответа. Оставил телефон на комоде и пошёл к любимой. По дороге взял какую-то книгу и устроился в том самом кресле у окна, в котором она спала. Спустя время Оля проснулась от ощущения тепла и тишины. Вечернее солнце заливало комнату, окрашивая всё в золотисто-багряные тона. Первым, что она увидела, распахнув глаза, был Никита. Он сидел напротив, закинув ногу на ногу, в его руках была раскрытая книга с потрепанный обложной. Он читал. Спокойный, собранный, почти прежний. Только тени под глазами и натянутая собранность в плечах выдавали пережитую ночь. Парень заметил её взгляд на себе, будто почувствовал. Медленно отложил книгу на журнальный столик, корешком вверх. Поднялся и подошёл к кровати. Его тень накрыла её. В нём не было ничего угрожающего, только обещание близости. Он сел на край, взял её руку и прижал ладонь к своим губам в долгом, нежном поцелуе. — Прости меня, — начал он низким, немного хриплым голосом. — Прости за то, чё ты видела. За тот ужас. За мою слабость. Он говорил, глядя в её глаза, не отводя взгляда, принимая на себя весь её возможный гнев, отвращение, страх. — Я даю тебе слово. Всё будет хорошо. Ты никогда больше не увидишь меня таким. Это закончилось. Навсегда. Никита снова поцеловал её ладонь, потом наклонился и прикоснулся губами к её губам. Это был нежный и трепетный поцелуй, полный надежды. Она ответила ему. Медленно, глубоко, проводя кончиками пальцев по его щеке, чувствуя лёгкую щетину. Потом он отстранился. В его глазах читалась не только нежность, но и твёрдая решимость. Его руки скользнули к её талии, нашли пояс её юбки. Взгляд его спрашивал разрешения, но движения были уверенными. Он расстегнул пуговицу, медленно стянул юбку вниз, а вместе с ней тонкие колготки и кружевные трусики. Она помогла ему, слегка приподняв бёдра. Её одежда сползла на пол бесформенной тёмной лужицей. Суворова лежала перед ним обнажённая до пояса. Вечерний свет ласкал фарфоровую кожу, делая её перламутровой и беззащитной. — Никит... — тихо выдохнула, не понимая. — Что ты хочешь сделать? Он посмотрел на неё с серьезность. — Хоть как-то искупить вину перед тобой. Отдать тебе всё, что у меня есть. Всю нежность. Всё обожание. Хоть это, — усмехнулся. — И не по понятиям. Он пересел, переместившись в ноги. Его руки мягко легли на внутреннюю сторону её бёдер, раздвигая их. Она не сопротивлялась, позволила ему, затаив дыхание. Кащеев опустился перед ней и склонился к самому сокровенному месту. Первое прикосновение его языка было робким, исследующим. Потом увереннее. Он не просто ласкал её, а поклонялся. Каждым движением и прикосновением горячих губ Никита просил прощения, благодарил, клялся в вечной преданности. Оля тихо вскрикнула от неожиданности, затем её крик превратился в глубокий, прерывистый стон. Она запустила пальцы в его волосы, просто держась за него, как за единственную опору в уплывающем мире. Прикрыла глаза и запрокинула голову на подушку. По её щекам невольно потекли слёзы. От странного чувства очищения, прощения и нежности. Его мир сузился до этого места. До солоноватого вкуса её кожи, влажного тепла, которое обволакивало его лицо, тихих, сдавленных стонов, вырывавшихся из её груди. Всё остальное: духота московской квартиры, стыд за вчерашнее, эти дурацкие «понятия», по которым мужик, тем более старшой группировки, не должен опускаться так низко... это рассыпалось в прах перед простой истиной: её наслаждение было единственной реальностью, в которую он теперь верил. Он делал это с бесконечной нежностью. Каждым движением языка, касанием губ пытался передать то, что слова были бы не в силах выразить. Что её милосердие, проявленное ночью, было спасением. Доверие сейчас – высшей наградой. А её стоны для него стали единственной лучшей музыкой. Бандит чувствовал, как её бёдра начали непроизвольно вздрагивать, пальцы вцепились в его волосы уже не для ласки, а пытаясь удержать ускользающее сознание. Её дыхание стало частым и прерывистым, переходя в короткие, высокие всхлипы. Никита не останавливался, лишь прижался к ней ещё ближе, глубже, давая ей понять, что если она упадет, он поймает. «Я здесь. Я тут, отдаю тебе себя без остатка». И она упала. С тихим, пронзительным стоном, который сорвался с её губ. Девичье тело выгнулось в немой, прекрасной судороге, а потом обмякло, безвольное и потрясённое. Он почувствовал, как её внутренние мышцы сжались в серии мелких, трепетных спазмов вокруг его губ, и это было самым сокровенным, самой доверительной исповедью. Парень замер на мгновение, давая ей перевести дух, ощущая её дрожь. Потом медленно поднялся. Видел её запрокинутое лицо, залитое румянцем, с полуоткрытыми, влажными от слёз глазами, с губами, разомкнутыми в беззвучном крике. Любимая была прекрасна в этом самозабвении. Он наклонился и нежно, но глубоко поцеловал, передавая вкус её собственного наслаждения, смешанный с его безграничной любовью. В нём не было страсти, лишь бесконечная благодарность и обретение дома. Оля ответила ему слабо, устало, проведя рукой по его щеке. Её пальцы дрожали. — Никит... — прошептала она. В её голосе было столько изумления и переполняющих чувств, что слова были просто не нужны. Он прилёг рядом, притянул её к себе, чувствуя, как её сердце колотится. Они лежали молча, слушая, как в комнату возвращается тишина, теперь наполненная мирным смыслом. За окном горела вечерняя Москва. Её огни были похожи на далёкие, прекрасные звёзды. ***** Субботний день разливался по столице. Сегодня, видимо, в преддверии весны, на небе не было ни облачка, лишь бескрайняя синева. На улицах сметали снежок дворники. А с занятий шли школьники. Тишину квартиры разрезали громкая трель звонка и настойчивая долбежка в дверь. Никита распахнул глаза, будто и не спал. Повернул голову. Вика нахмурилась, лёжа рядом и прижавшись к его груди. Простонала от недовольства, от чего его губы тронула лёгкая улыбка. — Лежи. Я посмотрю кто там. И выпровожу, — наклонился и мазнул губами по её лбу. Аккуратно вылез из-под одеяла и, накинув брюки, пошёл к тому, кто их потревожил. Дверь скрипнула. Он хотел было начать ругаться, но не успел. — О, Никитка, — замерла девочка, оглядывая полуголого парня. — А пресс у тебя ничё такой. А татуировки... ого! Откуда они? — И тебе привет, Арина, — зевнул он. — Ты чего тут? — Я первая вообще-то спросила, — отошла от ступора она. — Я к Вам. Пойдемте гулять? Погодка супер! Мама меня отпустила. Девчушка шагнула вперёд, протискиваясь между ним и косяком. Кащеев снова был крайне удивлен этой нахальной леди. Покачал головой и закрыл дверь. — Много будешь знать – скоро состаришься. Мы так-то спали. И не планировали прогулку, — двинулся в сторону гостиной. Усмехнулся. Любимая накрылась с головой, прячась от них. — Ну, значит, надо поменять планы, — скинула с себя куртку с сапожками. — Сестра моя была в Москве три года назад. Тут многое поменялось. Да и вообще, я соскучилась. Пойдемте! — прошла она за ним. — Ол... ВИКА! ВСТАВАЙ! Девушка глухо простонала. — Арина... — голос прозвучал устало и недовольно. — Я тоже по тебе соскучилась, но ты нас разбудила. Нам надо... в душ сходить, накраситься мне, поесть... Взгляд бандита упал на рубашку, валявшуюся на полу с прошлого вечера. Он поднял её, неспеша начал застёгивать пуговицы, прикрывая голый торс. — Тебе не нужно краситься, ты и так красивая! — парировала Арина, подпрыгивая на месте. — В душ вечером сходите, а поесть можем зайти в какую-нибудь кафешку! Вон на углу новая открылась! Оля накрылась с головой ещё сильнее и издала протяжный, несчастный стон, полный отчаяния. Она была похожа на большого, невыспавшегося кота, которого вытащили на свет божий. Кащеев закончил с последней пуговицей и подошёл к девочке. Положил руку ей на плечо, мягко, но уверенно направляя её к выходу. — Арин, иди на кухню, — сказал тихо, но так, что в его голосе не осталось места для возражений. — Я с ней договорюсь. Малявка послушно кивнула, бросив последний жалобный взгляд на комок на кровати, прикрыла дверь и, приплясывая, побежала на кухню. Когда дверь закрылась, Никита повернулся и подошел к любимой. Сел на край, наклонился к закутанной фигуре и нежно приспустил одеяло, открывая её растрёпанные волосы и недовольно щурящиеся от света глаза. — Я думала, ты за меня, а не за эту неугомонную, — прошипела она шёпотом, полным обиды. — За тебя, — так же тихо ответил парень. Его губы тронули мочку её уха, а рука скользнула под одеяло. Ладонью провёл по её животу, чувствуя, как она вздрагивает, потом опустился ниже, к краю её трусов. — Никит... — Суворова попыталась сомкнуть бёдра, но было поздно. Его пальцы легко проскользнули под тонкую ткань. — Ты что делаешь? А вдруг она войдёт? — её шёпот стал прерывистым, в нём появилась паника, смешанная с пробуждающимся желанием. — Нет, — коротко ответил он. Его указательный палец медленно, но настойчиво вошёл в неё. Она выгнулась и, впиваясь пальцами в простыню, сдавленно вздохнула. Никита начал двигаться. Сначала медленно, ритмично, потом быстрее, находя ту самую точку, от которой её сознание начинало уплывать. Чтобы окончательно захватить её, наклонился и прижался губами к её губам. Его поцелуй был глубоким, не дающим опомниться. Оля металась под ним, уже не сопротивляясь, полностью отдавшись ему. Он чувствовал, как её внутренние мышцы начали сжиматься вокруг его пальца, а дыхание стало частым и поверхностным. Парень не останавливался, ускоряясь и доводя её до края. Когда её тело затряслось в мощной кульминации, Кащей лишь глубже поцеловал, подавляя стоны. Она обмякла, глядя на него широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами. Он медленно вынул пальцы, и улыбнулся. — Теперь готова идти гулять? — тихо спросил бандит. В его глаз заплясали весёлые чёртики. — Ладно... уговорил, — вздохнула она. Встала и подошла к шкафу. Оля выбрала простое тёмно-синее платье с маленькими белыми цветочками и колготки. Вернулась на край кровати, присела и, подняв ногу, начала натягивать капрон. Никита наблюдал за ней. Его взгляд скользнул по её длинным ногам и вдруг остановился. Чуть выше левого колена виднелся небольшой, белесый шрам. Что-то ёкнуло в его памяти, смутное и неуловимое. Эта заметка... Он видел её. Где-то очень давно. — А откуда у тебя этот шрам? — спросил с заинтересованностью и лёгким смущением. Суворова, не поднимая головы и продолжая натягивать колготки, ответила на автомате: — С братом катались на велосипеде. Не удержала равновесие и упала на острый камень. Зашивали потом. Плакала. Она закончила с колготками и потянулась за платьем. И тут в комнате повисла тишина. — У тебя... и брат есть? — растягивая слова, переспросил бандит. В голове у девушки пронеслось: «Оля, блять! Дура!». Кровь отхлынула от лица, сердце заколотилось где-то в горле. Она почувствовала, как её ладони стали ледяными и влажными. «Если я скажу, будет скандал...» Она подняла на него глаза, собрав всё своё спокойствие, и слабо улыбнулась. — Да... — сказала, делая вид, что поправляет складку на платье. — Он сейчас в другом городе. История... длинная. Потом как-нибудь расскажу, ладно? Она встала, оделась. Не смотрела на него прямо, боясь, что он увидит панику в её глазах. Никита молча кивнул, но в его взгляде осталась тень вопроса. Они вышли в коридор, где их уже поджидала Арина. — Ну наконец-то! — всплеснула девочка руками. Они взяли деньги и вышли на улицу в морозную Москву. Шли по тротуару, малявка болтала без умолку, Оля изредка вставляла реплики, стараясь вести себя естественно, а Кащей шёл рядом, изредка поглядывая на неё с лёгким вопросом в глазах. В кафе, пахнущем свежей выпечкой, он оплатил булочки для девочек, чай, свой бутерброд. Они сидели за столиком у окна. Кнопка с восторгом уплетала сладости, а Суворова делала вид, что ест, хоть каждый кусок вставал у неё в горле комом. Никита ел молча, его взгляд время от времени возвращался к ней, к той шраму на колене, который был прикрыт тканью платья. Ловил себя на мысли, что пытается вспомнить... что-то очень важное. Что-то, что упорно ускользало, как сон после пробуждения. Арина, размахивая выпечкой, уставилась на Кащеева. — Никит, а чем ты занимаешься? — выпалила она, не к месту, но с непосредственностью, которую не осудишь. — Работаешь кем? Оля встретилась с ним взглядом. В её глазах мелькнуло понимание. «Сейчас начнётся импровизация. Он не может сказать правду и рассказать о группировке, своей отсидке и, тем более, наркотиках». Бандит сделал глоток чая, отставил кружку и облокотился на стол. Уголки его губ тронула уверенная улыбка. — Я тренирую пацанов, — сказал он спокойно. — У меня в подчинении человек пятьдесят. Слежу, чтоб были в форме и дисциплину не теряли. Арина замерла с открытым ртом, её глаза загорелись восторгом. — Ого! — выдохнула она. — Так поэтому у тебя такие мышцы! Ты прямо как... как тренер спецназа! — Кнопка! — одёрнула её сестра, но в её голосе скорее читалось смущение, чем раздражение. — Чё? — искренне не поняла девочка. — Я просто твоим женихом интересуюсь. Это же нормально! Суворова лишь покачала головой, пытаясь скрыть улыбку. Она отломила кусочек булочки, поднесла ко рту, но вдруг её лицо изменилось. Краска сбежала с щёк, кожа стала бледной и влажной. Девушка отставила еду, положила ладонь на живот. — Мне нехорошо, — прошептала, вставая. — Я отойду. Никита тут же насторожился, его весёлый взгляд сменился на обеспокоенный. — Тебя проводить? — Нет, нет, это сделаю я! — тут же вскочила Арина, хватая сестру под руку. — Мужчинам туда нельзя. Если съешь мою булку, я тебя покусаю! Они пошли меж столиков вглубь зала. Оля шла, чуть согнувшись, прижимая салфетку к губам. В ярком свете туалетных ламп её лицо казалось совсем белым. Едва дойдя до кабинки, её вырвало. Когда она вышла, опёрлась на раковину, девочка смотрела на неё не с испугом, а с каким-то странным вниманием. — Оль, ты как? — спросила она тихо, используя настоящее имя. — Не очень, — открыла кран слегка дрожащими руками и умыла лицо холодной водой. Кнопка подошла ближе, понизив голос до шепота: — К чему весь этот цирк? Он же нормальный. Не то что тот... — она сделала многозначительную гримасу, намекая на прошлое сестры, на ту боль, что пришлось пережить. Суворова лишь мотнула головой. — Это он и есть. Изначально я хотела отомстить. Поэтому и представилась «Викой». А потом оказалось, что Никита и правда меня любил, — выдавила из себя девушка. — Просто... так случилось... — Ого! Вот это дела.... Кстати, — Арина склонила голову набок. — А почему тебе плохо стало? Может, потому что не ела? Сестра пожала плечами. — Без понятия. Наверное. — А может... — глаза малявки загорелись азартом. — Потому, что я скоро стану тётей? Оля резко подняла на неё глаза. — Арин! Не говори ерунду! — Почему ерунда? — не унималась девчонка. — Когда у тебя последний раз месячные были? Задержка есть? Она замялась, мысленно листая календарь. — Месяц назад... Задержка... дня на три. Но это из-за стресса, — поспешно добавила, снова умываясь, словно пытаясь стереть и эту мысль. — Давай так... — приняла свой самый серьёзный вид. — Если в ближайшее время не пойдут, купишь тест. Хорошо? Суворова вздохнула. — Хорошо, — согласилась она. Когда они вернулись к столику, Никита вопросительно смотрел на них. — Всё нормально? — его взгляд скользнул по бледному лицу любимой. — Да, — заставила себя улыбнуться, садясь на место. — Всё хорошо. Он расплатился, и они вышли на улицу. Москва встретила их колючим ветром и падающим снежком, кружащим в воздухе. Они пошли гулять, Арина снова болтала без умолку. Оля молчала, погружённая в свои мысли. Кащеев шёл между ними, изредка касаясь её руки, словно пытаясь убедиться, что она здесь, с ним, и что с ней действительно всё в порядке. День медленно угасал, окрашивая улицы в мягкие сиреневые и золотые тона. Они гуляли до самого вечера, вдыхая морозный воздух. Кнопка, уставшая, но счастливая, лепетала обо всём на свете, а голубки шли рядом, держась за руки. Проводив Арину до нужного этажа, они уже собрались уходить, как дверь распахнулась, и на пороге возникла Ирина. — Заходите на чай! — улыбнулась она. — Пирог только из духовки. Отказаться было невозможно. В квартире пахло корицей и чем-то домашним. За столом, под звуки играющего телевизора, родители девочек увлечённо расспрашивали Никиту о его «работе с пацанами», а он, мастерски импровизируя, рассказывал о дисциплине и тренировках. Сёстры тем временем улизнули в комнату младшей. Дверь прикрылась. — Оль, — Арина, не в силах больше сдерживаться, схватила сестру за руку. — Ну я не могу терпеть! Как представлю, что ты беременна, сразу так классно на душе становится! Суворова попыталась сохранить остатки спокойствия. — Солнце, это стресс. Ну или просто не ела долго. Ты сама сказала. Задержка всего лишь три дня. — Давай ты сходишь в аптеку? — прошептала девочка с горящими глазами. — Она в соседнем доме. Тест купишь. А я жениха твоего заговорю. С родителями. Он даже не заметит твоего отсутствия. Оля начала отказываться. Сердце бешено колотилось, но сестра не отступала. Её энтузиазм и вера в чудо были заразительны и в то же время пугающи. План был приведён в действие. Арина вернулась к столу и с ходу погрузилась в оживлённый разговор с Никитой о спорте, полностью захватив его внимание. Суворова, воспользовавшись моментом, накинула пальто и, стараясь не шуметь, выскользнула из квартиры. Морозный воздух обжёг лёгкие. Она почти бежала до аптеки, чувствуя, как снежинки тают на её разгорячённых щеках. Купила первый попавшийся тест. Вернулась так же незаметно, проскользнула в ванную, щёлкнув замком. Руки дрожали, распаковывая тест. Сделала. Сердце бешено стучало где-то в висках, заглушая все звуки из кухни. И тут дверь приоткрылась. В проёме возникла Ирина. — Ты где была? — тихо спросила мама с тревогой в глазах. — Что Вы с Ариной мутите? — У меня задержка... Мне плохо стало в кафе. Арина предположила, что я... беременна. За тестом ходила, пока она отвлекала Кащеева, — потупила взгляд. Женщина замерла. Её глаза округлились. — Этот ребёнок... будет от Никиты? — выдохнула она. — Да, мам, — тихо призналась дочь. На лице матери расцвела медленная, сияющая улыбка, от которой растворились все тревоги. — Ну, — прошептала, с глазами, полными слёз счастья. — Тогда буду самой счастливой бабушкой. Я так за Вас рада! Она обняла дочь, прижимая её голову к своему плечу. Оля ответила на объятия, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Потом они отстранились. Девушка посмотрела на тест, лежавший на раковине. Время истекло. На нём проступили две полоски. Сначала бледные, почти призрачные, но потом всё более отчётливые. — Мам... — голос дрогнул, превратившись в шёпот. Ирина посмотрела и расплылась в ещё более широкой улыбке, подмигнув дочери. — Ура! — тихо сказала она, сжимая её руку. — Ты когда ему скажешь? — Не знаю, — призналась Оля. В глазах мелькнул страх. — Но не сейчас. Он то моего имени настоящего не знает... а тут это. Я боюсь. Вдруг рассердится? — Ты не тяни, — мягко, но настойчиво сказала Ирина. — Признайся. Он поймёт. Я вижу, Никита тебя любит. — Скажу, — пообещала она. — Позже. Ты только сейчас молчи. И... тест надо спрятать. Они быстренько сунули улику в карман пальто Суворовой, привели себя в порядок и с невинными лицами вернулись к остальным. Арина тут же встретилась с сестрой взглядом. Оля едва заметно кивнула. Лицо младшей озарилось такой радостью, что, казалось, она вот-вот взлетит к потолку. Девочка вскочила, поцеловала её в щёку и, не в силах сдержать эмоций, убежала в свою комнату, пританцовывая. Вскоре влюбленные попрощались с родителями и вышли в вечернюю Москву. Они молча шли, держась за руки, каждый погружённый в свои мысли. Он всё ещё думал об утреннем разговоре и её состоянии. Она с ещё одной огромной тайной, покоящейся у неё в кармане и тихо пульсирующей в самом низу живота, обещая перевернуть всё с ног на голову.